Ямато-моногатари

unknown


Ямато-моногатари

1

   Когда император Тэйдзи[1] вознамерился сложить с себя сан, сиятельная Исэ-но го[2] на стене флигеля Кокидэн[3] написала:
 
Вакарурэдо
Ахи мо осиману
Момосики-во
Мидзараму кото-но
Нани-ка канасики
 
 
Вот расстаемся с ними,
И не сожалеет никто
Из этих придворных ста рангов.
Но что не увижу их больше —
Все же как-то печально.
 
   Такова была надпись, и император, увидев ее, рядом начертать соизволил:
 
Ми хитоцу-ни
Арану бакари-во
Восинабэтэ
Юкикаэритэ мо
Надо ка мидзараму
 
 
Ведь не только же мне
Быть государем.
Государи будут сменять друг друга.
И если потом ты вернешься сюда,
Почему ж тогда «не увидеть более»?[4]
 
   так он сложил.

2

   Император, сложив с себя сан, осенью следующего года[5] соизволил принять постриг и по разным местам странствовал в горах[6], совершал служения Будде. Человек по имени Татибана-но Ёситоси, чиновник третьего ранга наместничества Бидзэн, во времена, когда император еще занимал престол, служил ему во дворце, когда же император принял постриг, то и он сразу же постригся. Никого не оповестив, покидал государь дворец – Ёситоси без промедления присоединился к нему. «Негоже, чтобы император вот так дворец покидал», – сказал он, и из дворца[7] был отдан приказ: «Сёсё, тюдзё[8], другие чины, послужите ему». Послали свиту им вслед, но государь отправился в путь, избегая встречи с посланными. Пришли они в страну Идзуми, и, когда оказались в месте под названием Хинэ[9], ночь спустилась. Подумав, что государю сейчас должно быть очень одиноко и тягостно, Ёситоси сильно опечалился. И вот, когда император соизволил сказать: «Воспойте Хинэ в стихах», Ёситоси-дайтоку[10]:
 
Фурусато-но
Табинэ-но юмэ-ни
Миэцуру ва
Урами я сураму
Мата то тованэба
 
 
Прилег в пути отдохнуть,
И во сне родные мои
Мне привиделись.
Это, верно, они упрекают меня,
Что я не навещаю их более[11]
 
   так сложил, и все заплакали, никто уже не мог стихи слагать. А Ёситоси до конца служил императору под именем Канрэн-дайтоку.

3

   Во времена, когда покойный дайнагон Минамото[12] был в чине сайсё[13], Кёгоку-но миясудокоро[14], намереваясь чествовать[15] императора-монаха Тэйдзи, повелела: «Вот что я задумала сделать. Приготовьте в одну ветку[16] подношения». [Дайнагону] множество «бородатых корзин»[17] сделать повелела, а Тосико[18] – раскрасить их в разные цвета. [Ей же] приказала ткани на подстилки для корзин в разные цвета покрасить, плетениями заняться, все заботы ей поручила. Все это к последним числам девятой луны было срочно подготовлено и закончено. И вот в первый день десятой луны в дом [дайнагона], где спешные приготовления шли, было послано:
 
Тидзи-но иро ни
Исогиси аки ва
Курэ ни кэри
Има ва сигурэ-ни
Нани-во сомэмаси
 
 
Во множество цветов
Хлопотливо [все красившая] осень
Кончилась.
А теперь холодный, мелкий дождь
Что будет красить?[19]
 
   Когда спешные эти подношения готовились, и он и она беспрестайно обменивались посланиями, а после того, то ли потому, что этой заботы уже не было, он никак не давал о себе знать, и вот в конце двенадцатой луны Тосико:
 
Катакакэ-но
Фунэ-ни я норэру
Сиранами-но
Савагу токи номи
Омохи идзуру кими
 
 
На однопарусном
Корабле плывешь
И, лишь когда шумят,
Белые волны,
Обо мне вспоминаешь – таков ты[20].
 
   И ему послала, но ответа на ее послание не было, и уж Новый год позади. Вот во вторую луну, отломив ветку от ивы, что росла возле его дома, такую длинную, что все остальные превосходила, он:
 
Авояги-но
Ито утихахэтэ
Нодоканару
Харухи симокосо
Омохи идэкэрэ
 
 
Когда зеленая ива
Длинные ветви-нити распускает,
В тихие
Весенние дни особенно
О тебе вспоминаю[21]
 
   так написал [и с этой веткой послал Тосико]. Та была безмерно очарована этими стихами и долго потом о них рассказывала.

4

   Отставной дайни[22] во времена мятежа Сумитомо[23] был послан для его усмирения, и вот он отправился в путь, будучи в чине сёсё. А он также нес службы и при дворе, и как раз был год, когда ему должны были присвоить четвёртый придворный ранг, и потому он горел нетерпением узнать, будет ли ему новогоднее повышение в чине. Приезжие из столицы там случались редко. Некоторых он расспрашивал, и отвечали ему: «Присвоили вам новый ранг», другие же говорили: «Ничего подобного». Все думал он, как бы разузнать поточнее, и вот с почтой из столицы приходит письмо от наместника Оми – Кимутада-но кими[24]. С нетерпением и радостью вскрыл он послание, смотрит, а там речь идет о множестве разных разностей, и лишь в той стороне, где пишется дата и тому подобное, начертано такое:
 
Тамакусигэ
Футатосэ авану
Кими-га ми-во
Акэнагара я ва
Аран-то омохиси
 
 
Драгоценная шкатулка для гребней,
Крышка и низ не встречаются
В тебе.
Ты все еще открыта?
А я думал, что уже нет[25].
 
   Увидел он это, безгранично опечалился и заплакал. Что не да­ли ему четвертого ранга, в самом письме ни слова не было, только то и было, что в танка.

5

   Когда Сэмбо-но кими[26] скончался, Тайфу[27] безмерному горю предалась, и императрица[28], поскольку наступил день возведе­ния ее в этот сан, считая слезы дурной приметой, сокрыла Тай­фу от людских глаз.
   И тогда Тайфу сложила:
 
Вабинурэба
Има ва то моно-во
Омохэдомо
Кокоро-ни нину ва
Намида нарикэри
 
 
Оплакиваю его,
Хоть знаю – теперь
Уже поздно сожалеть.
Но, неподвластные сердцу,
Льются слезы[29].
 

6

   Асатада-но тюдзё[30] тайно навещал одну даму, бывшую женой другого человека. Дама тоже помышляла о тюдзё с любовью, и так продолжались их встречи, как вдруг мужа дамы назначили наместником одной провинции, и им надобно было уезжать из столицы. Тогда и тюдзё и она очень печалились. И вот он сложил и послал:
 
Тагухэяру
Вага тамасихи-во
Ика-ни ситэ
Хаканаки сора-ни
Мотэ ханарураму
 
 
Тебе в спутники назначенную
Душу мою
Зачем
В тревожном небе
Ты оставляешь?[31]
 
   Так он сложил и послал в день, когда она уезжала.

7

   Придворный кавалер и дама любили друг друга, и так годы шли. Но вот из-за ничтожной мелочи они расстались; не то чтобы наскучили они друг другу, но как-то любовь их прервалась. Кавалер тоже[32] печалился. И так сложил:
 
Афу кото ва
Има ва кагири-то
Омохэдомо
Намида ва таэну
Моно-ни дзо арикэру
 
 
Встретиться с тобой
Уж больше не придется,
Но, хоть понимаю это,
Слезы не переставая
Льются[33].
 
   Дама тогда очень опечалилась.

8

   Дом Гэму-но мёбу[34] часто навещал принц Накацукаса-но мия[35], и вот как-то он известил ее: «Путь сегодня прегражден[36], поэтому вечером не приду», и она в ответ:
 
Афу кото-но
Ката ва саноми дзо
Футагараму
Хитоё мэгури-но
Кими-то нарэрэба
 
 
Встречам нашим
Из-за «преграды в пути»
Преграда положена.
О, если бы стал ты тем [богом],
Что бродит всю ночь —
 
   так ему написала, и, хотя путь был прегражден, он отправился к ней и провел ночь. Потом он опять долгое время не давал о себе знать, а затем написал: «Был я на охоте в окрестностях дворца Сага[37], поэтому не подавал никаких вестей о себе. А вы, наверно, решили, что я ненадежен?» И она ответила:
 
Охосава-но
Икэ-но мидзукуки
Таэну томо
Нани ка укараму
Сага но цураса ва
 
 
Хоть в Осава[38]
Пруду водоросли
И пропали,
Зачем же я еще ропщу?
О, горечь Сага![39]
 
   Ответ принца уступает по достоинствам этому посланию. И забыли его люди.

9

   Когда скончался Момодзоно-но хёбугё-но мия[40], погребальная церемония была назначена на последние дни девятой луны. И Тосико послала Госпоже из Северных покоев[41]:
 
Охоката-но
Аки-но хатэ да ни
Канасики-ни
Кэфу ва икадэ ка
Кими курасураму
 
 
Ведь всегда
Конец осени
Так печален.
Как же сегодня, теперь
Переживешь ты это время?[42]
 
   Та бесконечно опечалилась, заплакала и ответила так:
 
Араба косо
Хадзимэ мо хатэ мо
Омохоэмэ
Кэфу-ни мо авадэ
Киэниси моно-во
 
 
Если бы он был жив,
Начало и конец [осени]
Различила бы я.
Но, не дождавшись нынешнего дня,
Угас он! —
 
   таков был ее ответ.

10

   Гэму-но мёбу[43] продала кому-то свой дом, что стоял у плотины[44], и вот как-то по пути в местность Авата[45] проходила мимо этого дома и сложила:
 
Фурусато-во
Кава то мицуцу мо
Ватару кана
Фути сэ ари то ва
Мубэ мо ихикэри
 
 
Родные места —
Вот они, глядя на них,
Прохожу мимо.
И пучина может стать мелководьем —
Так часто говорится[46].
 

11

   Ныне покойный вельможа Минамото-дайнагон долгие годы жил в любви с Госпожой из Восточных покоев, дочерью Тадафуса[47]. Но вот увлекся он юной принцессой Тэйдзиин[48], отдалил­ся от прежней дамы, и так прошло время. Были у них с Госпо­жой из Восточных покоев дети, поэтому беседовать они не пере­стали и жили в одном месте.
   И вот он послал ей:
 
Сумиёси-но
Мацу наранаку-ни
Хисасику мо
Кими то нэну ё но
Нарини кэру кана
 
 
Не сосны мы с тобой,
Что растут в Сумиёси,
Но как же долго
Те ночи, что с тобою мы врозь,
Уже тянутся[49].
 
   Так он послал ей, и она ответила:
 
Хисасику ва
Омохоэнэдомо
Суми-но э-но
Мацу я футатаби
Охикахарураму
 
 
Что слишком долго —
Не показалось мне,
Но в бухте Суминоэ
Сосны заново,
Верно, успели вырасти[50]
 
   таков был ее ответ.

12

   Когда этот вельможа завязал отношения с принцессой, сам государь соизволил быть у них посредником. В первое время, когда кавалер тайно навещал ее каждую ночь, он как-то, вернувшись от нее домой, так сложил:
 
Аку то ихэба
Сидзугокоронаки
Хару-но ё-но
Юмэ то я кими-во
Еру номи ва мин
 
 
Когда говорят мне, что рассветает, [кажется мне],
Что ты сон
Беспокойного сердца
В весеннюю ночь.
Ведь только ночью я вижу тебя[51].
 

13

   Кавалер по имени Фудзивара-но Тиканэ[52], чиновник третьего ранга правого конюшенного приказа, был женат на даме по имени Тосико. У них было много детей, и жили они долгое время в любви, как вдруг Тосико скончалась. Кавалер безгранично предавался горю. Была одна фрейлина, Итидзё-но кими[53], которая дружила с Тосико. Но тут что-то совсем она перестала появляться в доме. «Странно это», – думал кавалер и вот как-то, увидев девушку – рассыльную этой фрейлины, что не приходила, так сложил:
 
Омохики я
Сугиниси хито-но
Канасики-ни
Кими саэ цураку
Нараму моно то ва
 
 
«Думал ли я,
Грустя
Об ушедшей жене,
Что ты бесчувственной
Будешь?
 
   отвечай!» – так он сказал, и ответом было:
 
Наки хито-во
Кими га никаку ни
Какэдзи то тэ
Накунаку синобу
Ходо наурамисо
 
 
Я старалась,
Чтоб ты не услышал
О той, кого не стало,
Плакала тайно.
Так не укоряй же меня[54].
 

14

   Детское имя младшей сестры Кита-но ката, госпожи из Северных покоев, супруги нынешнего господина[55], было Офунэ. Была она возлюбленной экс-императора Ёдзэй[56]. Однажды долго он к ней не приходил, и она послала ему:
 
Аратама-но
Тоси ва хэнэдомо
Сарусава-но
Икэ-но тамамо ва
Мицубэкарикэри
 
 
С яшмой схожие
Годы еще и не прошли,
Но в Сарусава-
Пруду водоросли
Стали видны тебе[57].
 

15

   А еще было так: во дворец Цуридоно он[58] призвал фрейлину по имени Вакаса-но го, а потом больше не звал ее к себе, и она, сложив послание, ему отправила:
 
Кадзу нарану
Ми-ни оку ёхи-но
Сиратама ва
Хикаримиэсасу
Моно-ни дзо арикэру
 
 
На мое ничтожное
Тело выпавшая вечерняя
Роса, с белой яшмой схожая,
И та, сверкнув, гаснет,
Таков мой удел[59]
 
   так сложив, ему отправила, и он, прочитав, соизволил сказать: «Какое удивительно искусное стихотворение!»

16

   Сукэ-но го[60], фрейлина императора-монаха Ёдзэй, отправила в дом сёсё[61], ее приемного отца:
 
Хару-но но ва
Харукэнагара мо
Васурэгуса
Офуру ва миюру
Моно-ни дзо арикэри
 
 
Весенних полей
Беспредельна ширь.
Но «забудь-трава»,
Что на них растет,
Мне все же видна.
 
   Сёсё ответил:
 
Хару-но но-ни
Охидзи то дзо омофу
Васурэгуса
Цураки кокоро-но
Танэ си накэрэба
 
 
В весенних полях,
Думаю, и вовсе не растет
«Забудь-трава».
Ведь нету в сердце
И семян равнодушия[62].
 

17

   В доме Идэха-но го[63], фрейлины покойного Сикибугё-но мия[64], навещал ее приемный отец, сёсё. Но вот отношения[65] их прервались, и вскоре после того, как расстались они, дама послала сёсё письмо, прикрепив его к метелке мисканта сусуки. На это сёсё:
 
Акикадзэ-но
Набику обана ва
Мукаси ёри
Тамото-ни нитэ дзо
Кохисикарикэри
 
 
Под осенним ветром
Склоняющийся мискант обана[66],
Как издавна говорят,
С рукавом возлюбленной схож.
[Смотрю на него] – и полон любви к тебе.
 
   Идэха-но го отвечала:
 
Тамото-то мо
Синобадзарамаси
Аки кадзэ-ни
Набику обана-но
Одорокасадзу ва
 
 
О рукаве
Ты, верно, не вспомнил бы,
Если б под осенним ветром
Склоняющемуся мисканту обана
Не удивился.
 

18

   Сикибугё-но мия, ныне покойный, порвал с фрейлиной Нидзё-но миясудокоро[67], и вот в седьмой день первой луны следующего года послала она ему молодые побеги[68]:
 
Фурусато-то
Арэниси ядо-но
Куса-но ха мо
Кими-га тамэ то дзо
Мадзу ва цумицуру
 
 
У заброшенного моего жилища,
Что родным домом ты звал,
Побеги травы
Для тебя
Я прежде всего собрала.
 

19

   Ту же даму однажды как-то долго принц не посещал, и вот наступила осень, и дама:
 
Ё-ни фурэдо
Кохи-но сэну ми-но
Юфу сарэба
Судзуро-ни моно-но
Канасики я на дзо
 
 
Хоть и живу в этом мире,
Но никто не дарит меня любовью,
Отчего же, когда наступает вечер,
Невольно
Печалюсь я?
 
   так сложила, и ей в ответ:
 
Юфугурэни
Моноомофу кото ва
Каминадзуки
Вага мо сигурэ-ни
Оторадзарикэри
 
 
В пору вечернего заката
Я полон тоски по тебе,
И десятой луны
Мелкий, холодный дождь
Не так сильно льется, как слезы мои —
 
   так он сложил. Не сильна была его привязанность к даме, и стихотворение он сложил дурное.

20

   Принцесса Кацура-но мико[69] всей душой полюбила Сикибугё-но мия, ныне покойного, и навещала его. Как-то она перестала бывать у него и однажды ночью, когда луна была особенно прекрасна, соизволила послать ему письмо:
 
Хисаката-но
Соранару цуки-но
Ми нарисэба
Юку то мо миэдэ
Кими ва митэмаси
 
 
В извечном
Небе луною
Если б была я,
Невидимая, приходила б
К тебе на свиданье[70]
 
   таково было ее послание.

21

   Когда Рё-сесё[71] был в чине хёэ-но сукэ, он часто бывал у Гэму-но мёбу. Однажды из ее дома пришло послание:
 
Касихаги-но
Мори-но ситакуса
Воину то мо
Ми-во итадзура-ни
Насадзу мо аранаму
 
 
В дубовой
Роще трава
Хоть и вырастет,
Все же пусть для тебя я пустой забавой
Не стану[72].
 
   Ответ на него таков:
 
Касихаги-но
Мори-но ситакуса
Вои-но ёни
Какару омохи ва
Арадзи то дзо омофу
 
 
В дубовой
Роще трава
Пусть вырастает,
Но мысли эти
Оставь – так я разумею[73].
 

22

   Когда Рё-сёсё потребовалась кожа на тесемки, привязывающие меч к поясу, Гэму-но мёбу сказала: «В моем доме есть», но долго не присылала. Тогда Рё-сёсё:
 
Адахито-но
Таномэватариси
Сомэкава но
Иро-но фукаса-во
Мидэ я яминаму
 
 
От ненадежной возлюбленной,
Которой я доверял,
Кожи крашеной
Глубину цвета
Не видя, порву с ней[74]
 
   так написал, и Гэму-но мёбу, пораженная этим стихотворением, приказала отыскать [кожу] и отослать ему.

23

   Второй сын экс-императора Ёдзэй[75] долгие годы жил в любви с дочерью тюдзё Нотикагэ, но после того, как он взял в жены пятую дочь[76], уж у той не бывал, и она, отчаявшись его дождаться, горевала безмерно. Прошло много времени, и вдруг он неожиданно приходит, но она, ни слова не вымолвив, убежала и за дверью[77] затворилась. Потом воротился он к себе, а на следующее утро пишет ей: «Почему же, когда я пришел к вам, надеясь поговорить о событиях долгих давних лет, вы от меня сокрылись?» Она же ничего не сказала, а только этим ответила:
 
Сэканаку-ни
Таэтэ таэниси
Яма мидзу-но
Тарэ синобэ тока
Ковэ-о кикасэму
 
 
Хоть и нет запруды,
Но совсем иссяк.
Горный поток,
Так кому же «вспомни обо мне»
Сказать бы могла я?[78]
 

24

   Во времена прежнего императора[79] дочь удайдзина[80], правого министра, служила камер-фрейлиной и бывала во дворце. В глубине души она все ждала, что государь призовет ее, но он не призывал, и тогда она ему послала:
 
Хигураси-ни
Кими мацу яма-но
Хототогису
Товану токи-ни дзо
Ковэ мо осиману
 
 
Цикаду
Ждущая горная
Кукушка,
Не пришли к тебе,
И ты плачешь, слез не жалея[81]
 
   так она сложила.

25

   Монах по имени Нэмугаку[82], удалившийся в горы Хиэ, там, в горах, поселился и однажды, увидев засохшую сосну у жилища безвременно скончавшегося монаха, славившегося великой добродетелью:
 
Нуси мо наки
Ядо-ни карэтару
Мацу мирэба
Тиёсуги ни кэру
Кокоти косо сурэ
 
 
Увидел сосну
Засохшую у жилища,
Лишенного хозяина.
И кажется мне,
Что тысячи веков протекли[83]
 
   так сложил, и младшие братья монаха[84], остановившиеся в том жилище, были очарованы. Этот монах Нэмугаку был старшим братом Тосико.

26

   Принцесса Кацура тайно виделась с человеком, с которым не подобало ей встречаться. Однажды в дом возлюбленного своего она, сложив, посылает:
 
Сорэ-во дани
Омофу кото то тэ
Вага ядо-во
Мики то наихисо
Хито-но кикаку ни
 
 
Хотя бы тем
Покажи свою любовь,
Что жилище мое
Видел – не рассказывай,
Ведь люди услышат[85]
 
   так гласило послание.

27

   Человек по имени Кайсё[86], став монахом, поселился в горах[87]. Некому там было мыть его одеяния, и обычно он посылал одежду для стирки в родительский дом. И вот из-за чего-то рассердились на него домашние. «Стал монахом, даже не выслушав, что скажут родные, да еще смеет говорить такие несносные вещи?» – так они восклицали, и он, сложив, послал им:
 
Има ва вага
Идзути юкамаси
Яма нитэ мо
Ё-но уки кото ва
Нао мо таэну ка
 
 
Теперь мне
Куда же отправиться?
Даже в горах
Мирская суета
Никак не переводится[88].
 

28

   Тот же человек осенью того года, когда умер его отец, бывший в чине хёэ-но сукэ, и в доме собралось много народу, с вечера распивал с гостями вино. Печалились о том, кого с ними не было, и гости и хозяин с любовью о нем вспоминали. Забрезжил рассвет, пал туман. Тогда один гость:
 
Асагири-но
Нака-ни кими масу
Моно нараба
Харуру мани мани
Урэсикарамаси
 
 
В утреннем тумане
Если бы ты
Пребывал,
То, только бы начал он рассеиваться,
Вот мы бы возрадовались —
 
   так произнес, и Кайсё ответил:
 
Кото нараба
Харэдзу мо аранаму
Акигири но
Магирэ-ни миюру
Кими то омован
 
 
Ах, если б было так,
Пусть бы осенний туман не редел.
В его дымке
Ты смутно виден,
Думал бы я[89].
 
   В гостях там были Цураюки, Томонори и другие.

29

   Однажды во дворце покойного Сикибугё-но мия[90] правый министр третьего ранга, Сандзё-удайдзин[91], и другие придворные собрались вместе, играли в го, услаждали себя музыкой. Наступила ночь, все захмелели, пересказывали разные истории, делали друг другу подношения. И вот, воткнув в головной убор цветок оминаэси, правый министр:
 
Оминахэси
Ору тэ-ни какару
Сирацую ва
Мукаси-но кэфу-ни
Арану намида ка
 
 
Светлая роса,
Приставшая к руке, что сорвала
Цветок оминаэси,
Может быть, это слеза
О том, что нет сегодня того, кто был ранее?[92]
 
   так сложил. Там во множестве были и другие люди, но стихи их были нехороши и забылись.

30

   Покойный Мунэюки-но кими, бывший в чине укё-но ками[93], однажды ждал повышения в должности, но узнал, что повыше­ния не будет. В то время у императора Тэйдзи все слагали сти­хи на тему водорослей, обвивавших камень, присланный из провинции Ки:
   Укё-но ками сложил:
 
Окицу кадзэ
Фукэви но ура ни
Тацу нами-но
Нагори ни саэ я
Вага ва сидзумаму.
 
 
Ветер в море,
В бухте Фукэй
После вздымающихся волн
Легкое волнение вод – в них,
Что ли, мне погрузиться?[94]
 

31

   Тот же Укё-но ками как-то написал Гэму-но мёбу:
 
Ёсо нагара
Омохиси ёри мо
Нацу-но ё-но
Михатэну юмэ дзо
Хаканакарикэру
 
 
Мимолетно
Любил я тебя, но еще быстротечнее было
Наше свиданье,
Как краткий сон
Летней ночью[95].
 

32

   Вот стихотворение, сложенное Укё-но ками и поднесенное императору Тэйдзи:
 
Аварэ тэфу
Хито мо ару бэку
Мусасино-но
Куса-то дани косо
Офу бэкарикэру
 
 
«Как жаль его», – и то, верно, сказали бы
Люди обо мне,
Будь я хотя бы травой,
На равнине Мусаси
Растущей[96].
 
   И еще:
 
Сигурэ номи
Фуру ямадзато-но
Ко-но сита ва
Ору хито кара я
Мори сугинураму
 
 
Даже под дерево
В горной деревушке, где льет
Беспрестанно осенний дождь,
И туда капли дождя просочились,
Верно, какой-то человек ветви сломал[97]
 
   так он написал, и стихи его выражают сожаление о том, что император не одаряет его своей милостью. Император соизволил взглянуть и сказал: «Что это такое? Не понимаю смысла» – и даже показал Содзу-но кими. Прознал об этом Укё-но ками и понял, что все напрасно, так и людям рассказывал.

33

   Мицунэ[98] сложил и поднес императору:
 
Татиёраму
Коно мото мо наки
Цута-но ми ва
Токиха нагара-ни
Аки дзо канасики
 
 
Подобно плющу,
Не имеющему дерева,
Чтоб опереться,
Все время зеленый.
И осенью это особенно грустно[99].
 

34

   В дом Укё-но ками его возлюбленная:
 
Иро дзо то ва
Омохоэдзу томо
Коно хана-ни
Токи-ни цукэцуцу
Омохиидэнаму
 
 
Хоть и не думаешь ты
О цвете,
Но если б об этом цветке
Хоть изредка
Ты вспоминал![100]
 

35

   Цуцуми-тюнагон[101] по высочайшему повелению отправился в горы Оутияма, где пребывал император-монах. Император был очень грустен, и тюнагоном овладела печаль. Было это место очень высокое, и, увидев, как снизу поднимается множество облаков, тюнагон сложил:
 
Сиракумо-но
Коконохэ-ни тацу
Минэ нарэба
Охоутияма то
Ифу ни дзо ари кэру
 
 
Это пик,
Над которым в девять слоев стоят
Белые облака.
Потому и зовется он
Оутияма[102].
 

36

   Когда прежняя сайгу[103] жила в стране Исэ, Цуцуми-но тюнагон был послан гонцом из дворца, и:
 
Курэтакэ-но
Ёё-но мия кото
Кику кара ни
Кими ва титосэ-но
Утагахи мо наси
 
 
Слышал я,
Что ваше обиталище —
Как бамбук с множеством коленцев,
Так и вам жить множество лет,
В этом нет сомнений[104].
 
   Ответ же неизвестен. Это место, где жила сайгу, называлось Такэ-но мия – Бамбуковый дворец.

37

   Один из братьев правителя Идзумо[105] получил разрешение прибыть во дворец, и другой, которому разрешения не было дано, сложил:
 
Каку сакэру
Хана мо косо арэ
Вага тамэ-ни
Онадзи хару то я
Ифу бэкарикэру
 
 
Бывают же цветы,
Что так пышно цветут.
А вот про меня
«Такая же весна»
Разве можно сказать?
 

38

   Дочь[106] пятого сына прежнего императора[107], звавшаяся Итидзё-но кими, служила в доме Кёгоку-но миясундокоро, Госпожи из Восточных покоев. Что-то неладное приключилось, она оставила дворец и впоследствии, будучи супругой правителя страны Юки, сложила:
 
Тамасака-ни
Тофу хито араба
Вата-но хара
Нагэкихо-ни агэтэ
Ину то котахэё
 
 
Если изредка
Кто-нибудь спросит [обо мне],
По равнине моря
Стонущий парус подняв,
Удалилась она – так ответь[108].
 

39

   Когда дочь Морофути[109], правителя Исэ, выдали замуж за тюдзё Тадаакира[110], Укё-но ками решил жениться на бывшей там юной девушке и обменялся с нею клятвами, а наутро, сложив стихи, послал ей:
 
Сирацую-но
Оку-во мацу ма-но
Асагахо ва
Мидзу дзо наканака
Арубэкарикэру.
 
 
Чтоб белая роса
Пала – ждущий
Вьюнок «утренний лик»...
Лучше б его я не видел,
Тогда, верно, было б мне легче[111].
 

40

   Принцессу Кацура навещал принц Сикибугё-но мия, а в доме принцессы служившая девушка нашла, что этот принц очень хорош собой, и влюбилась в него, однако он и не знал ничего об этом. И вот как-то любуясь полетом светлячков, он повелел девушке: «Поймай-ка!» Тогда она, поймав светляка, завернула его в рукав своего кадзами, показала принцу и так сказала:
 
Цуцумэдомо
Какурэну моно ва
Нацу муси но
Ми-ёри амарэру
Омохи нарикэру
 
 
Хоть и завернешь,
Но не скроешь,
Заметнее, чем тельце
Летнего насекомого,
Моя любовь[112].
 

41

   В доме Минамото-дайнагона часто бывала Тосико[113]. Случалось даже, что она устраивалась в покоях и жила там. И вот как-то в скучный день этот дайнагон, Тосико, ее дочь Аяцуко, старшая из детей, как и мать, по характеру весьма примечательная, и еще Ёфуко, жившая в доме дайнагона, обладавшая прекрасным вкусом и тоже очень своеобразная, – собрались все четверо вместе, рассказывали друг-другу множество историй – о непрочности связей мужчин и женщин, о бренности всего мирского говорили, и дайнагон сложил:
 
Ихицуцумо
Ё ва хаканаки-во
Катами-ни ва
Аварэ то икадэ
Кими-ни миэмаси.
 
 
Вот беседуем мы,
А жизнь так быстротечна.
Чтобы облик мой
Приятен был вам,
Как бы мне хотелось![114]
 
   Так он прочел, и все они, ничего не отвечая, громко зарыдали. До чего же странные это были люди![115].

42

   Монах Эсю[116] как-то лечил одну даму, и начали о них говорить в свете всякое, тогда он сложил:
 
Сато ва ифу
Яма-ни ва савагу
Сиракумо-но
Сора-ни хаканаки
Ми-то я наринаму
 
 
В селеньях говорят,
И в горах шумят.
Лучше уж мне, верно,
Стать белым облаком,
Тающим в небе —
 
   таково было его стихотворение.
   Еще он послал в дом этой женщине:
 
Асаборакэ
Вага ми ва нива-но
Симо нагара
Нани-во танэ нитэ
Кокоро охикэму
 
 
Подобен я инею,
Что на рассвете
Ложится во дворе.
Из какого же семечка
Растет любовь моя?[117]
 

43

   Этот добродетельный монах перед кельей, где он поселился, велел возвести ограду. И вот, слыша шум снимаемых стружек, он:
 
Магаки суру
Хида-но такуми-но
Тацукиото но
Ана касигамаси
Надзо я ё-но нака.
 
 
Подобно стуку топора
Плотника из Хида[118],
Ладящего изгородь,
Ах, как шумен и суетен,
Зачем таков этот мир? —
 
   такое он стал говорить. Молвил: «Чтобы совершать молебны и обряды, хочу удалиться в глубь гор» – и покинул эти места. Прошло некоторое время, та женщина подумала: «Сказал он: куда бы мне отправиться? Поселился в глуби гор, но где же?» Послала она к нему гонца, и монах:
 
Нани бакари
Фукаку мо арадзу
Ё-но цунэ-но
Хиэ-во тояма-то
Миру бакари нари
 
 
Совсем
Не жил я в глуби гор.
Привычная для света
Гора Хиэ отдаленной
Всем показалась[119].
 
   Жил он тогда в месте, которое называлось Ёгава – Мирская река.

44

   Тому же человеку дама: «День, когда вы отправитесь в горы, далек ли еще? Когда же это?» И он:
 
Нобориюку
Яма-но кумови-но
Тохокэрэба
Хи мо тикаку нару
Моно ни дзо арикэри
 
 
Колодец горных облаков,
Ввысь вздымающихся,
Далеко-далеко,
А значит, солнце близко,
Вот оно как![120]
 
   так сложив, ей послал. Однако после этого среди людей начались всякие нехорошие разговоры, и он:
 
Ногару то мо
Тарэ ка кидзараму
Нурэгоромо
Амэ-но сита-ниси
Суман кагири ва.
 
 
Как ни старайся избежать этого,
Но всякому приходится носить
Промокшие одежды,
Пока живешь
Под дождем[121].
 
   – так сказал.

45

   Когда Цуцуми-но тюнагон-но кими[122] посылал во дворец свою дочь[123], [впоследствии] матушку принца Дзюсан-но мико[124], чтобы она прислуживала императору, то вначале очень тревожился и вздыхал: «Как-то ее примет государь?» И вот он сложил и поднес императору:
 
Хито-но оя-но
Кокоро ва ями-ни
Аранэдомо
Ко-во омофу мити-ни
Маёхинуру кана
 
 
Хоть родительское
Сердце и не во мраке
Пребывает,
Но все же на пути любви к своему дитяти
Заплуталось оно[125].
 
   Император нашел это письмо полным очарования. Августейший ответ тоже был, но людям он неизвестен.

46

   Хэйтю[126], после того как расстался с Канъин-но го[127], через некоторое время вновь с ней встретился. И вот после этой встречи он ей посылает:
 
Утитокэтэ
Кими ва нэцураму
Вага ва симо
Цую-но оки итэ
Кохи-ни акасицу
 
 
Расставшись со мной,
Ты, наверно, спишь,
А я же,
Бодрствуя,
Полный любви, встречаю рассвет[128].
 
   А женщина в ответ:
 
Сирацую-но
Оки фуситарэ-во
Кохи цураму
Вага ва кикиовадзу
Исо-но ками нитэ
 
 
Подобно белой росе,
Бодрствуя или ложась, кого же
Любите вы?
Ведь обо мне не помнили уже,
Состарившейся в Исо-но ками[129].
 

47

   Ёдзэйин-но итидзё-но кими[130] сложила:
 
Оку-яма ни
Кокоро-во ирэтэ
Тадзунэдзу ва
Фукаки момидзи-но
Иро-во мимаси я
 
 
Если в глубину гор
Всем сердцем не устремишься
Пытливо,
То ярких кленовых листьев
Цвета, верно, не увидишь[131].
 

48

   Во времена прежнего императора[132] одна кои[133], служившая под именем Гёбу-но кими, отправилась в родные места и долго не возвращалась. Об этом император сложил:
 
Оходзора-во
Ватару хару хи-но
Кагэ нарэ я
Ёсо-ни номи митэ
Нодокэкарураму
 
 
Разве ты тень
От весеннего солнца,
Плывущего в огромном небе?
И только в дальних краях
Тебе покойно?[134]
 

49

   Тот же император в дом Сайин-но мико[135] вместе с хризантемой послал:
 
Юкитэ мину
Хито-но тамэ-ни то
Омохадзу ва
Тарэ ка орамаси
Вага ядо-но кику
 
 
Если бы я не надеялся,
Что это для нее,
С кем не увижусь, даже если приду к ней,
То кто же сорвал бы тогда
Хризантему у моего дома?[136]
 
   Ответ Сайин:
 
Вага ядо ни
Иро ори томуру
Кими наку ва
Ёсо-ни мо кику-но
Хана-во мимаси я
 
 
Если бы не вы, государь,
У дома
Цвет сорвавший,
То на чужбине хризантемы
Цветок разве бы я увидала?[137]
 

50

   Кайсэн[138], отправившись в горы:
 
Кумо нарадэ
Кодакаки минэ-ни
Иру моно ва
Укиё-во сомуку
Вага ми нарикэри
 
 
Кроме облаков,
Высоких пиков гор
Обитатель, —
Это я,
Отринувший бренный мир[139].
 

51

   От Сайин[140] во дворец:
 
Онадзи э-во
Вакитэ симо воку
Аки нарэба
Хикари мо цураку
Омохоюру кана
 
 
На одинаковые ветки
По-разному сыплет иней
Осень.
Оттого даже солнечный свет
Приносит мне горечь[141].
 
   Императорский ответ:
 
Хана-но иро-во
Митэ мо сиринаму
Хацусимо-но
Кокоро юкитэ ва
Окадзи-то дзо омофу
 
 
Вишни цвет
Увидев, верно, поймешь,
Что первый иней
Совсем не по-разному
Ложился, думаю я.
 

52

   Это тоже императорское:
 
Ватацууми-но
Фукаки кокоро ва
Окинагара
Урамирарэнуру
Моно-ни дзо арикэру
 
 
Хотя на морской равнине
Самое глубокое место —
Это открытое море,
Все же есть люди,
Что видят бухту[142].
 

53

   Кавалер по имени Саканоэ-но Тохомити[143], живший в Ёдзэйин, даме из того же дворца, что не смогла с ним встретиться, ибо к этому, как она известила, были преграды:
 
Аки-но но-во
Вакураму муси мо
Вагагото я
Сигэки савари-ни
Нэ-во ба накуран
 
 
Через осенние поля
Пробирающиеся цикады – и они
Не так ли, как я,
Перед преградой из трав
Лишь в голос плачут?[144]
 

54

   Третий сын Укё-но ками[145], Мунэюки-но кими, был азартный игрок, родители и братья ненавидели его, и тогда он, решив, что отправится туда, куда его ноги поведут, удалился в чужедальние страны, и вот близкому товарищу, которого любил, он сложил стихи и в дом ему послал:
 
Сиориситэ
Юку таби нарэдо
Карисамэ-но
Иноти сиранэба
Каэри симо сэдзи
 
 
Хоть заломив ветку,
В путь отправляюсь,
Но непрочная
Жизнь наша неведома нам.
И навряд ли смогу вернуться[146]
 

55

   Один кавалер уехал в чужую страну, оставив даму, которую беспредельно любил. Она все ждала, когда же он вернется, и, вот к ней пришли и сказали: «Умер он». И тогда она:
 
Има кон то
Ихитэ вакарэси
Хито нарэба
Кагири то кикэдо
Нахо дзо матаруру
 
 
«Скоро вернусь», —
Сказал, расставаясь со мной,
Мой возлюбленный,
И хоть услышала я, что наступил предел его жизни,
Все же я по-прежнему его жду[147].
 

56

   Помощник правителя Этидзэн, Канэмори[148], часто навещал даму Хёэ-но кими[149]. Потом на долгие годы они расстались, а затем он снова к ней пришел. И вот он сложил:
 
Юфусарэба
Мити мо миэнэдо
Фурусато ва
Мото коси кома-ни
Макасэтэ дзо юку
 
 
Наступил поздний вечер,
И не видно дороги
В родные места,
И вот доверился я коню,
На котором некогда ездил к тебе[150].
 
   А женщина в ответ:
 
Кома-ни косо
Макасэтарикэрэ
Хаканаку мо
Кокоро-но куру то
Омохикэру кана
 
 
Значит, это конь
Привез тебя сюда.
О, пустая мысль!
А я-то подумала,
Что привело тебя сердце[151].
 

57

   Наместник страны Оми Тайра-но Накаки[152] очень любил и лелеял свою дочь, но вот родитель скончался, и она, изведав многое, поселилась в чужой стране, в безлюдном месте.
   Пожалев ее, Канэмори сложил и послал:
 
Вотикоти-но
Хито мэ марэнару
Ямадзато-ни
Ивэ исэму то ва
Омохики я кими
 
 
Наверно, не думала ты,
Что будешь жить в доме
В горной деревушке,
Куда редко
Люди заходят[153]
 
   так он сложил и послал, и она, прочитав, даже ответа не написала, а все только рыдала горько. А она тоже слагала танка очень искусно.

58

   Тот же Канэмори жил в Мити-но куни, а третий сын Канъин[154] жил в месте под названием Куродзука, и вот Канэмори послал его дочери:
 
Митиноку-но
Адати-но хара-но
Куродзука-ни
Они коморэри-то
Кику ва макото ка
 
 
Прослышал я, что в Митиноку,
На равнине Адати,
В Куродзука,
Духи скрываются —
Правда ли это?[155]
 
   Так сложил.
   И вот однажды говорит Канэмори: «Хочу я в жены ту де­вушку», а родитель на это: «Она еще очень молода, придет ее пора, тогда...» Скоро Канэмори надо было ехать в столицу, и он послал вместе с веткой дерева ямабуки:
 
Ханадзакари
Суги мо я суру то
Кавадзу наку
Идэ-но ямабуки
Усиромэтаси мо
 
 
Как бы не отошел
Пышный расцвет цветов.
И вот вздыхаю, тревожусь
За ямабуки у колодца,
В котором поют лягушки[156]
 
   Так сложил.
   Говорят люди, что супруга Цунэтада-но кими воспела горя­чие источники в Натори, а это как раз и была та самая дама из Куродзука:
 
Оходзора-но
Кумо-но каёхидзи
Митэ сигана
Тори номи юкэба
Ато ва ка мо наси
 
 
Ах, если б мне увидеть
Тропу, по которой ходит облако
Через ширь неба.
Птица лишь вспорхнет,
И уж нет и следа ее[157].
 
   Так сложила, и господин Канэмори, услышав эти стихи, на ту же тему:
 
Сихогама-но
Ура ни ва ама я
Таэни кэн
Надо сунадори-но
Миюру токи наки
 
 
В солончаковой
Бухте рыбаки, говорят,
Бывать перестали —
Почему же рыбы
Не видно?[158]
 
   И вот эта дама, которую любил Канэмори, с другим человеком отправилась в столицу, и, услышав об этом, Канэмори сказал: «Даже не известила меня о том, что уезжает». Однако женщина отправила ему письмо, в котором говорилось: «С тоской вздыхаю о ямабуки у колодца», с пометой: «Это на память о стране Мити-но куни».
   Тогда Канэмори сложил:
 
Тоси-во хэтэ
Нурэватарицуру
Коромодэ-во
Кэфу-но намида-ни
Кути я синуран
 
 
Рукав моей одежды,
Который многие годы
Был влажен [от слез по тебе],
От сегодняшних слез,
Видно, совсем сгниет[159].
 

59

   Наскучив суетным миром, из столицы в Цукуси переехавший кавалер в дом своей возлюбленной послал:
 
Васуру я то
Идэтэ косикадо
Идзуку-ни мо
Уса ва ханарэну
Моно-ни дзо арикэри
 
 
С надеждой забыть
Удалился сюда.
Но где бы я ни был,
Не удалюсь от печали,
Вот что со мной творится[160].
 

60

   Жила некогда дама по имени Годзё-но го[161]. В дом своего возлюбленного послала она однажды рисунок, себя изобразив в виде женщины, пожираемой пламенем, а клубы дыма во множестве нарисовала с такой припиской:
 
Кими-во омохи
Наманамаси ми-во
Яку токи ва
Кэбури охокару
Моно-ни дзо арикэри
 
 
Когда с любовью думаю о тебе,
То живое тело мое
Горит,
Тогда вот так
Много бывает дыма.
 

61

   Во дворце Тэйдзиин много было покоев, где обитали фрейлины императорской опочивальни, и вот через некоторое время был построен восхитительный дворец Кавара-но ин. Был он возведен специально для Госпожи Восточной опочивальни Кёгоку-но миясудокоро, и император перебрался к ней. Было это весной. Для оставшихся в Тэйдзиин дам все это было неожиданно, и они загрустили в одиночестве. Пришли к ним придворные. «Так прекрасны глицинии, а государь не изволит даже взглянуть[162]» и тому подобное говорили. Стали рассматривать цветы, а к глициниям прикреплено послание. Развернули они его, смотрят:
 
Ё-но нака-но
Асаки сэ-ни номи
Нариюкэба
Кинофу-но фудзи-но
Хана-то косо мирэ
 
 
Все в мире
Лишь мелководьем
Становится.
Посмотреть хоть на цветы
Вчерашних глициний[163].
 
   Так говорилось в послании, и все были безмерно очарованы, всеми овладела печаль, но которая из фрейлин сложила танка, никто не знал. А придворные кавалеры так сложили:
 
Фудзи-но хана
Иро-но асаку мо
Миюру кана
Уцурохи-ни кэру
Нагори нарубэси
 
 
Да, глициний цвет
Измельчавшим
Кажется.
Видно, что лишь отзвук
Остался от увядающих цветов.
 

62

   Дама по имени Носан-но кими и монах Дзодзо[164], как никто, любили друг друга. Обменялись они клятвами в беспредельной любви. Носан-но кими:
 
Омофутэфу
Кокоро-ва кото-ни
Арикэру-во
Мукаси-но хито-ни
Нани-во ихикэн
 
 
Любящее
Сердце совсем другое,
Чем я думала.
Что же могу сказать я
Прежним возлюбленным? —
 
   так ему послала, а монах Дзодзо-дайтоку отвечал:
 
Юку сувэ-но
Сукусэ-во сирану
Кокоро-ни ва
Кими-ни кагири-но
Ми-то дзо ихикэру.
 
 
Для сердца,
Не знающего, как жизнь
Может сложиться,
Только ты одна существуешь —
Вот что я скажу о себе.
 

63

   Ныне покойный Укё-но ками тайно сблизился с дочерью од­ного человека. Отец ее однажды прознал об этом, очень бра­нился и не пустил к дочери Укё-но ками. Печальный, тот вер­нулся домой.
   И вот наутро сложил и послал:
 
Са мо косо ва
Минэ-но араси ва
Арлкарамэ
Набикиси эда-во
Урамитэ дзо коси
 
 
Вот такой, верно,
Буря в горах
Бывает.
Вернулся я, сожалея
О склонившейся ветке[165].
 

64

   Хэйтю привел однажды в дом к своей жене молодую даму, к которой был неравнодушен, и поместил там. Жена стала браниться и в конце концов выгнала женщину. Хэйтю, то ли он во всем жене повиновался, но, хоть и жаль ему было ту даму, он ее задержать не посмел. Жена так сердилась, что к той и подойти было нельзя, и тогда он приблизился к ширмам в четыре сяку длиной, встал около и сказал: «Между людьми такое бывает, чего и не ждешь. Где бы ты ни была, не забывай меня и пришли письмо. Думаю, что и я смогу тебе написать». А дама к тому времени, завернув свои вещи в сверток, послала за экипажем и как раз ждала его. Очень было ей грустно. Наконец она уехала. Через некоторое время приходит письмо:
 
Васурару на
Васурэ я синуру
Харугасуми
Кэса татинагара
Тигирицуру кото
 
 
«Не забудь!»
И не забудет
Весенняя дымка,
Что сегодня поутру встала,
Свою клятву[166].
 

65

   Когда Нанъин-но горо[167] был правителем Микава, он завязал отношения с Иё-но го, служившей во дворце Сокёдэн[168]. Как-то он сказал ей: «Хочу прийти», но она послала ему передать: «Ухожу во дворец, в покои фрейлины опочивальни».
   Тогда он:
 
Тамасударэ
Утито какуру ва
Итодосику
Кагэ-во мисэдзи то
Омофу нарикэри
 
 
За занавесками
Во дворце, говоришь,
Значит,
Не показываться мне
Решила ты[169]
 
   так он сказал. И еще:
 
Нагэки номи
Сигэки мияма-но
Хототогису
Когакурэ итэ мо
Нэ-во нами дзо наку
 
 
Только все стонет
В густых горных лесах
Кукушка.
Хоть и спрятана в деревьях,
Все же слышен плачущий голос.
 
   И тому подобное говорил ей.
   И вот как-то он к ней пришел, а она стала уже его выго­нять, говоря: «Сейчас же возвращайтесь к себе». А он:
 
Синэ то тэ я
Тори мо аэдзу ва
Ярахаруру
Ито икигатаки
Кокоти косо сурэ
 
 
Значит это – умри?
Только пришел я,
И уже прогоняешь.
Ах, уж не по силам мне жить —
Чувствую я[170].
 
   Ответное стихотворение очень было интересно, но не дошло до нас.
   Еще он приходил к ней как-то вечером, когда шел снег, поговорили они о разном, и тут же она сказала: «Уже ночь спустилась. Возвращайтесь к себе». Он собрался было уходить, но валил сильный снег, он тянул дверь, но никак не мог от­крыть. Тогда он:
 
Вага ва са ва
Юкифуру сора ни
Киэнэ то я
Татикаэрэдомо
Акэну итадо ва
 
 
Так желаешь ты,
Чтоб в снегопаде
Погиб я?
Ведь если вернусь,
То дверь все равно не открыть...[171]
 
   так сказал.
   «И стихи слагает, и говорит изящно, отчего же никак не складывается у нас? Не оттого ли, что лицо его очень уродливо, как на него взглянешь?» – так она как будто о нем расска­зывала.

66

   В ночь, когда Тосико ожидала Тиканэ[172], но он не пришел, она сложила:
 
Са ё фукэтэ
Инаохосэдори-но
Накикэру-во
Кими-га татаку-то
Омохикэру кана
 
 
Наступает ночь,
И, услышав, как кричит
Птица инаохосэ[173],
Подумала было я,
Что это ты в дверь стучишься.
 

67

   А еще было так. Тосико ждала Тиканэ в ночь, когда шел дождь. Дождь что ли, помешал ему, но он не пришел. В полуразрушенном доме сильно текло. «Сильно льет дождь, и я решил не приходить. Зачем вы поселились в таком месте?» – так написал Тиканэ, и Тосико тогда сложила:
 
Кими-во омофу
Хима наки ядо-то
Омохэдомо
Коёхи-но амэ ва
Морану ма дзо наки
 
 
С любовью тебя вспоминая,
Думала я,
Что в доме моем нет щелей,
Но сегодня вечером дождь
Просочился повсюду[174].
 

68

   От Бива-доно[175] был отправлен посыльный в дом Тосико с просьбой прислать ветку дуба касива. Тосико приказала отломить ветку и послала со стихами:
 
Вага ядо-во
Ицука ва кими-га
Нарасиба-но
Нарасигахо-ни ва
Ори-ни вокосуру
 
 
Когда же ты
Так, будто это для тебя привычно,
Послал ко мне, чтобы сорвали для тебя
Лист дерева нара
У дома моего?[176]
 
   Ответом было:
 
Касиваки-ни
Хамори-но ками-но
Масикэру-во
Сирадэ дзо ориси
Татари насару на
 
 
Сорвал я, не зная,
Что в дереве касива
Пребывает
Бог – листьев хранитель,
Не гневайся же на меня[177].
 

69

   Когда Тадабун[178] был назначен военачальником провинции Мити-но куни и направлен туда, его сын[179] состоял в тайных отношениях с Гэму-но мёбу. И вот на прощание она послала ему в подарок узорчатое каригину, одеяние утики[180] и нуса[181]. Получивший это кавалер:
 
Ёхи ёхи-ни
Кохисиса масару
Каригоромо
Кокородзукуси-но
Моно-ни дзо арикэру
 
 
В той одежде каригину,
Что ты мне прислала
В знак сердечного вниманья,
Любовь моя к тебе будет все сильнее
С каждой ночью —
 
   так сложил. Дама была в восхищении от стихов и заплакала.

70

   Тому же человеку Гэму-но мёбу послала горный персик, и он:
 
Мити но-ку-но
Адати-но яма мо
Моротомо-ни
Коэба вакарэ-но
Канасикарадзи-во
 
 
Если бы вместе
Перешли мы через горы Адати
Страны Митиноку,
Не так печально
Было бы расставаться[182]
 
   так сказал.
   И вот Гэму-но мёбу стала жить в доме у плотины. Как-то она отправила ему форель.
 
Камогава-но
Сэ-ни фусу аю-но
Иво торитэ
Нэдэ косо акасэ
Юмэ-ни миэцу я
 
 
Видел ли ты во сне,
Как, не смыкая глаз до рассвета,
Я ловила тебе рыбу —
Форель, живущую в стремнине
Реки Камогава?[183]
 
   Однажды отправился этот кавалер с поручением в Митиноку. С каждой оказией он отправлял ей печальные письма, и вот узнала она, что он «заболел в пути и умер», и очень загоревала. И уже после того как она об этом известилась, со станции Синодзука вдруг с оказией приходит от него грустное письмо. Очень она опечалилась и спросила посыльного: «Когда же это написано?» Оказалось, посыльный был в пути очень долго. Тогда она:
 
Синодзука-но
Мумая мумая-то
Мативабиси
Кими ва мунасику
Нари дзо синикэру
 
 
В Синодзука
Не стало тебя,
Которого ждала я,
Все думая:
Вот сейчас, вот сейчас вернется[184]
 
   так сложила и заплакала. Этот кавалер с детства пребывал во дворце[185] – готовился к придворной службе; как исполнилось ему надлежащее число лет, он прошел обряд посвящения[186], служил при куродо[187] и потом занимался доставкой денег в столицу, посему и пришлось ему в сопровождении отца вскоре уехать.

71

   Когда скончался принц Сикибугё-но мия, а было это в последний день второй луны, пышно расцвела вишня. И Цуцуми-тюнагон сложил:
 
Саки нихохи
Кадзэ мацу ходо-но
Ямадзакура
Хито-но ё-ёри ва
Хисасикарикэру
 
 
Цветущая и полная аромата
Горная вишня,
Что живет, пока не подул ветер,
И та оказалась долговечнее,
Чем век людской[188].
 
   На это Правый министр третьего ранга[189] соизволил ответить:
 
Хару бару-но
Хана ва тиру томо
Сакинубэси
Мата ахигатаки
Хито-но ё дзо уки
 
 
Хоть и опадут цветы,
Но каждую весну
Они будут зацветать вновь.
Но до чего печальна жизнь человеческая,
[Отлетела она] – и не встретиться вновь.
 

72

   Тот же самый принц, когда он еще был жив, жил во дворце Тэйдзи-ин. В дом к принцу хаживал Канэмори. Они вместе сидели за трапезой, разговаривали о том о сем. Вот умер принц, и с тех пор Канэмори было очень печально смотреть на этот дворец. Как-то, увидев, как великолепен дворцовый пруд, он очень затосковал и сложил:
 
Икэ ва наво
Мукаси нагара-но
Кагами нитэ
Кагэмиси кими-га
Наки дзо канасики
 
 
Пруд все еще,
Как и прежде,
С зеркалом схож,
Но тебя, смотревшегося в пруд,
Не стало – и как это горько![190]
 

73

   Один человек был назначен наместником далекой провинции, и Цуцуми-тюнагон ждал его, чтобы устроить ему пышные проводы, но до заката он все не шел, и тогда Цуцуми-тюнагон послал сказать ему:
 
Вакарубэки
Кото мо ару моно-во
Хинэмосу ни
Мацу то тэ саэ мо
Нагэки суру кана
 
 
Расставанием с тобой
И так душа полна,
Но оттого, что весь день
Жду тебя, еще горше
Я вздыхаю —
 
   так говорилось в послании, и тот в волнении поспешил прийти.

74

   Тот же тюнагон повелел вырыть и пересадить ближе к главным палатам своего дворца росшее поодаль дерево вишни. Деревце заметно привяло, и тогда:
 
Ядо тикаку
Уцуситэ ухэси
Кахи мо паку
Матидохо-ни номи
Миюру хана кана
 
 
Ближе к дому
Пересадил я
Напрасно.
Верно, это цветы, что
Лишь издалека видеть можно[191]
 
   так он сложил.

75

   И вот тот же тюнагон, когда одного человека, бывшего в чине куродо[192], назначили наместником Кага, однажды ночью очень, жалел о расставании с этим человеком и сложил:
 
Кими-но юку
Коси-но сираяма
Сирадзу то мо
Юки-но манимани
Ато ва тадзунэн
 
 
Хоть еще я не знаю
Той белой горы Сираяма в Коси,
Куда ты уезжаешь,
Но в снегу постепенно
По следу твоему я отыщу ее[193].
 

76

   Принцессу Кацура навещал в ее доме Ёситанэ[194], и вот мать ее, фрейлина королевской опочивальни, прослышав об этом, однажды заперла ворота, а Ёситанэ, весь вечер простояв в мучениях, собрался домой, промолвив: «Так ей передайте», и через щель в воротах произнес:
 
Коёхи косо
Намида-но кава-ни
Ири тидори
Накитэ кахэру то
Кими ва сирадзу я
 
 
Знаешь ли ты,
Что весь вечер сегодня,
Как птица кулик, погрузившаяся
В реку слез,
Плакал я и вернулся домой[195].
 

77

   Той же принцессе тот же кавалер:
 
Нагаки ё-во
Акаси-но ура-ни
Яку сихо-во
Кэбури ва оора-ни
Тати я ноборану
 
 
В долгие ночи
От соли, что жгут
В бухте Акаси,
Дым в небе
Стоит, не поднимаясь[196].
 
   Так навещал он ее тайно, и вот в пятнадцатую ночь восьмой луны, когда во дворце [Тэйдзи-ин] устраивали праздник любования луной, принцессе было послано высочайшее повеление: «Приходи». Но там они никак не могли бы встретиться, и Ёситанэ удерживал ее: «Прошу тебя, не ходи туда сегодня вечером». Однако приглашение было от императора, остаться дома она не могла и спешила отправиться, тогда Ёситанэ:
 
Такэтори-но
Ёё ни накицуцу
Тодомэкэму
Кими ва кими-ни то
Коёхи симо юку
 
 
Когда старец Такэтори
Безудержно слезы проливал,
Удалось ему задержать [Кагуя-химэ].
Ты же к государю
Сегодня вечером уходишь[197].
 

78

   Гэму-но мёбу во время церемонии поздравления императора с Новым годом стояла у трона, и принц в звании дансэй[198], увидев ее, внезапно в нее влюбился. Вручил ей послание, а она в ответ:
 
Утицукэ-ни
Мадофу кокоро-то
Кику кара ни
Нагусамэясуку
Омохоюру кана
 
 
Только взглянули на меня,
И вот я узнаю,
Что сердце ваше заплуталось.
Но потому и думается мне,
Что так же легко ему и утешиться[199].
 
   Ответ принца тоже был, но память о нем утрачена.

79

   Тому же принцу та же дама:
 
Коридзума-но
Ура-ни кадзукаму
Укимиру ва
Нами савагасику
Ари косо ва сэмэ
 
 
Плавучие водоросли,
Погружающиеся в воду в бухте
Коридзума...
Ведь могут
Волны забушевать над ними[200].
 

80

   Когда у дворца императора Уда цветы были хороши необыкновенно, сыновья Нанъин-но кими[201] и другие собрались и стали слагать танка. И Мунэюки, бывший в чине укё-но ками, сложил:
 
Китэ мирэдо
Кокоро мо юкадзу
Фурусато-но
Мукаси нагара-но
Хана ва тирэдомо
 
 
Вот пришел и любуюсь,
Но на сердце не радостно,
Хоть у моих родных,
Как и в былые времена,
Цветы осыпаются[202].
 
   Другие, наверно, тоже слагали стихи.

81

   Когда Укон, дочь Суэнава-но сёсё[203], служила во дворце покойной императрицы[204], ныне покойный Гон-тюнагон-но кими[205] навещал ее. Они обменялись клятвами в вечной любви, и вот Укон перестала служить во дворце и поселилась у себя дома, но он к ней уже не приходил. Однажды случилось побывать у нее кому-то из дворца, и она спросила: «Как он там? Бывает во дворце?» – «Постоянно там служит», – ответствовали ей. Тогда она послала ему:
 
Васурэдзи то
Таномэси хито ва
Ари то кику
Ихиси кото-но ха
Идзути иникэму
 
 
«Не забуду»
Обещавший человек
Жив, узнала я.
Но слова, что он говорил,
Куда же они делись?[206]
 
   так написала.

82

   Той же даме снова долго вестей не было, а потом как-то ей прислали фазана[207]. В ответ она:
 
Курикома-но
Ама-ни аса тацу
Кидзи ёри мо
Кари ни ва авадзи
То омохиси моно-во
 
 
Больше, чем фазан,
Взлетающий утром
С горы Курикома,
Думаю я о том, что
Не придется мне встретиться с охотником[208]
 
   так сказала.

83

   У той же дамы, когда она жила в дворцовых покоях, был возлюбленный, который навещал ее тайно; он был в чине главы дворцовой управы и постоянно находился во дворце.
   Однажды в дождливую ночь он подошел к шторке двери ее комнаты; она же не знала этого и, так как дождь просочился внутрь, перестилала соломенную подстилку. При этом она сказала:
 
Омофу хито
Амэ-то фурикуру
Моно нараба
Вага мору токо ва
Кахэсадзарамаси
 
 
Если бы
Тот, кого люблю,
Был дождем, который льется сюда,
Не меняла бы я
Свое ложе, на которое каплет вода[209].
 
   Так она произнесла. Он был очарован этими стихами и тут же вошел к ней в комнату.

84

   Та же дама впоследствии сказала кавалеру, который давал ей множество клятв, что не забудет, но позабыл:
 
Васураруру
Ми-во ба омовадзу
Тикахитэси
Хито-но иноти-но
Осику мо ару кана
 
 
Уж не думаешь с любовью
Обо мне, которую позабыл.
Но как мне жаль
Жизнь человека,
Который давал клятвы[210].
 

85

   О той же Укон пошли слухи, будто к ней ходит Момодзоно-но сайсё-но кими, министр Персикового сада[211], и прочую напраслину говорили люди. Тогда она послала министру:
 
Ёси омохэ
Ама-но хировану
Уцусэкахи
Мунасики на-во ба
Тацубаси я кими
 
 
Подумай хорошенько —
Ведь рыбак не собирает
Пустых раковин.
Неужели пустые слова
О нас говорят?[212]
 
   так сложила.

86

   В первый день нового года во дворец к дайнагону[213] пришел Канэмори, беседовали они о том о сем, и вдруг дайнагон говорит Канэмори: «Сложи стихотворение». И тот сразу же так прочитал:
 
Кэфу ёри ва
Оги-но якэхара
Какивакэтэ
Вакана цуми-ни то
Тарэ-во сасоваму
 
 
Кого же, [как не тебя], позвать мне с собой,
С кем отныне,
Пробираясь
По полю с выжженным папоротником,
Буду срывать молодые травы?
 
   Дайнагону же это безмерно понравилось, и он ответил:
 
Катаока-ни
Вараби моэдзу ва
Тадзунэцуцу
Кокоро яри ни я
Вакана цумамаси
 
 
Даже если еще не вырос
Папоротник на крутых холмах,
Все равно пойду с тобой
Собирать молодые травы,
Чтоб душе обрести отраду.
 
   Так он сложил.

87

   Кавалер, состоявший в чине хёго-но дзо[214] и наезжавший в провинцию Тадзима, оставил свою тамошнюю возлюбленную и отправился в столицу. И вот, когда начал падать снег, она сложила:
 
Ямадзато-ни
Вага-во тодомэтэ
Вакарэдзи-но
Юки-но мани мани
Фукаку нарураму
 
 
В горной деревушке
Меня оставил,
И вот на дороге, которой идешь, расставшись со мной,
Снег постепенно
Становится все глубже[215]
 
   и ему отправила, а он в ответ:
 
Ямадзато ни
Каёфу кокоро мо
Таэнубэси
Юку мо томару мо
Кокоробососа-ни
 
 
В горную деревушку
Протянувшиеся нити сердца
И те порвались.
Верно, причиной одиночество,
Что охватило меня, уходящего, и тебя, оставшуюся —
 
   так ответил.

88

   Тот же придворный как-то собрался ехать в страну Ки и молвил: «Холодно». Послал он к своей возлюбленной человека за одеждами, а она:
 
Ки-но куни-но
Муро-но кохори-ни
Юку хито ва
Кадзэ-но самуса мо
Омохисирарадзи
 
 
В страну Ки,
В уезд Муро[216],
Уезжающий
Холода от ветра
Не должен бы чувствовать.
 
   Кавалер же в ответ:
 
Ки-но куни-но
Муро-но кохори-ни
Юкинагара
Кими то фусума-но
Наки дзо вабисики
 
 
В страну Ки,
В уезд Муро,
Уезжаю,
Но как горько мне, что нет со мной
Тебя и теплых одежд[217].
 

89

   Когда госпожа Сури-но кими[218] была возлюбленной Мума-но ками, главы правого конюшенного приказа[219], как-то он передал ей: «Путь прегражден, поэтому я отправляюсь в другое место, к вам сегодня прийти не смогу», и она:
 
Корэ нарану
Кото-во мо охоку
Тагафурэба
Урамиму ката мо
Наки дзо вабисики
 
 
Не только в этом —
И в другом нередко
Свои намерения меняешь.
И как же грустно мне, что не найду
Я средства упрекать тебя![220]
 
   Но вот глава правого конюшенного приказа перестал бывать у нее, тогда она сложила и отправила ему:
 
Икадэ наво
Адзиро-но хиво-ни
Кото товаму
Нани-ни ёритэ ка
Вага-во товану то
 
 
Что ж,
У рыбки хио в адзиро[221]
Спрошу:
Отчего же он
Ко мне не приходит? —
 
   так там говорилось, а в ответ:
 
Адзиро ёри
Хока ни ва хиво-но
ёру моно ка
сирадзу ва удзи-но
хито-ни тохэкаси
 
 
Кроме адзиро,
Разве рыбка хио
куда-нибудь заходит?
Если не знаешь, спроси
У кого-нибудь из Удзи![222]
 
   И когда снова стал он ее посещать, как-то, вернувшись от нее, он утром сложил:
 
Акэну то тэ
Исоги мо дзо суру
Афусака-но
Кири татину томо
Хито-ни кикасу на
 
 
Уж рассветает, говорят мне,
И поспешно
Со склона Афусака
Туман поднялся,
Но людям о том не рассказывай[223].
 
   А когда он впервые побывал у нее, он сложил:
 
Ика-ни ситэ
Вага ва киэнаму
Сирацую но
Кахэритэ ноти-но
Моно ва омовадзи
 
 
Ах, мне бы
Умереть, как тает
Белая роса,
Чтобы, вернувшись домой,
Не мучиться от любви[224].
 
   Ответом было:
 
Каки хо нару
Кими га асагахо
Митэ сигана
Кахэритэ ноти ва
Моно я омофу то
 
 
О, как бы мне увидеть
У изгороди твоего дома
Вьюнок «утренний лик»!
Чтоб узнать – вот вернулся,
А помнишь ли обо мне?[225]
 
   С той же дамой клятвами обменявшись, он вернулся домой и сложил:
 
Кокоро-во си
Кими-ни тодомэтэ
Ки-ни сикаба
Моно омофу кото ва
Вага-ни я аруран
 
 
Сердце мое
У тебя оставив,
Домой вернулся.
Как же могло случиться,
Что я полон любви?
 
   Ответом было:
 
Тамасихи ва
Окасики кото мо
Накарикэри
Ёродзу-но моно ва
Кара-ни дзо арикэри
 
 
Душа, сказали вы...
Но ничего особого
В ней и нет.
Ведь все
Находится в теле[226].
 

90

   С той же дамой вел переписку покойный Хёбугё-но мия[227]. Однажды он известил ее: «Буду у вас», а она ответила:
 
Такаку томо
Нани-ни кавасэн
Курэтакэ-но
Хитоё футаё-но
Ада-но фуси-во ба
 
 
Хоть и высоки,
Но чем они станут —
Всего один или два —
Те бамбуковые коленца?
Что в них будет проку?[228]
 

91

   Когда правый министр третьего ранга состоял еще в чине тюдзё[229], он однажды был назначен гонцом на праздник[230] и отправился туда. Прошло долгое время с тех пор, как он порвал с дамой, которую часто навещал раньше, а тут перед отъездом он попросил ей передать: «По такому-то поводу я собираюсь уехать. Понадобился мне веер, пришлите, пожалуйста». А она была женщина тонкого вкуса и, вознамерившись все отправить в надлежащем виде, послала веер очень изысканной расцветки, сильно ароматами пропитав. А на обороте веера по краю написала:
 
Ююси то тэ
Иму томо има ва
Кахи мо арадзи
Уки-во ба корэ-ни
Омохи ёсэтэму
 
 
Пусть это считают плохой приметой,
Остерегаются, но теперь
Для меня нет в этом толка.
Печаль свою в подарок
Вложив, посылаю[231].
 
   Прочитав это, он нашел стихи полными очарования и в ответ:
 
Ююси то тэ
Имикэру моно-во
Вага тамэ-ни
Наси то ивану ва
Та га цураки нари
 
 
То, что считают плохой приметой
И чего надо остерегаться,
Вы мне прислали.
«Нет» не сказали же вы.
Кому же должно быть горько?[232]
 

92

   Покойный ныне Гон-тюнагон[233] в первый день двенадцатой луны того года, когда он навещал Хидари-но Оидоно-но кими[234]:
 
Моноомофу то
Цуки хи-но юку мо
Сирану ма ни
Котоси ва кэфу-ни
Хатэну то ка кику
 
 
Полон любовью к тебе,
Как идут дни и месяцы —
Не различаю.
И в этом году, сегодня,
все будет кончено – слышу я[235]
 
   так сложил. И еще:
 
Ика-ни ситэ
Каку омофутэфу
Кото-во дани
Хито дзутэ нара-дэ
Кими-ни катараму
 
 
С такою силой
Люблю тебя!
Хоть ради этого
Позволь поговорить с тобой самой,
А не через людей...[236]
 
   вот так он все говорил ей, и наконец встретились они, а на следующее утро он написал ей:
 
Кэфу сохэ-ни
Курадзарамэ я ва
То омохэдомо
Таэну ва хито-но
Кокоро нарикэри
 
 
И сегодня
Может ли солнце не зайти?
Хоть и знаю это,
Но снести [ожидания не в силах].
Вот каково мое сердце[237].
 

93

   Тот же тюнагон с давних пор посещал Сайгу-но мико[238]. Однажды должны были они назавтра встретиться, но по гаданию выпало ей стать жрицей в храме Исэ. Что тут было ему говорить? Он опечалился безгранично. И затем так сложил:
 
Исэ-но уми
Тихиро-но хама-ни
Хирофу то мо
Има ва кахи наку
Омохоюру кана
 
 
У моря Исэ,
Вдоль берега в тысячу хиро длиной,
Их собирают,
Но уж теперь там раковин нету —
Так мне думается[239].
 
   Вот каково было его стихотворение.

94

   После того как скончалась Госпожа из Северных покоев, супруга ныне покойного Накацукаса-но мия[240], он взял с собой маленьких детей и поселился у правого министра Сандзё-удайдзина[241]. Когда срок траура кончился, понял он в конце концов, что не годится так жить одному, и стал подумывать о том, чтобы вскоре взять в жены Ку-но кими, младшую сестру Госпожи из Северных покоев. Родители и братья ее относились к этому благосклонно: «Отчего же нет? Пусть так и будет». Но вдруг случилось так: он узнал, что она в переписке с Сахёэ-но ками-но кими[242], главою левого конюшенного приказа, служившим тогда смотрителем дворцовых покоев. И вот, то ли это было ему неприятно, но он переехал в свое прежнее жилище. Тогда из дома правого министра, от его супруги:
 
Наки хито-но
Сумори-ни дани-мо
Нарубэки-во
Има ва то кахэру
Кэфу-но канасиса
 
 
В память
О той, кого не стало, в гнездышке
Остаться бы тебе.
Но вот ты вернулся домой.
Какая же печаль сегодня![243]
 
   А принц в ответ:
 
Сумори-ни то
Омофу кокоро ва
Тодомурэдо
Кахи ару бэку мо
Наси то косо кикэ
 
 
В гнездышке
Думало сердце
Остаться.
Но услышал я:
Яйца там появиться не могут[244]
 
   так сложил.

95

   Та же фрейлина опочивальни правого министра после того, как император скончался, завязала сердечные отношения с Сикибугё-но мия[245]. И вот неизвестно отчего, но он перестал у нее бывать. В это самое время приходит ей послание от Сайгу[246], она в ответ пишет, что Сикибугё-но мия к ней не приходит, а еще в письме:
 
Сираяма-ни
Фуриниси юки-но
Ато таэтэ
Има ва косидзи-но
Хито мо каёвадзу
 
 
В горах Сираяма
От навалившего снега
След пропадает.
И вот приходивший, бывало,
Человек уж не навещает меня[247]
 
   так гласило послание.
   Был и ответ, но в книге он не приводится[248].

96

   Итак, Ку-но кими стала женой Дзидзю-но кими, управителя дворцовых покоев. В это время как раз принц перестал навещать фрейлину опочивальни, и Хидари-но отодо, левый министр[249], бывший тогда в чине уэмон-но ками, стал переписываться с ней. Узнав, что тот господин [Дзидзю-но кими] стал зятем [Фудзивара Садаката], он послал фрейлине:
 
Нами-но тацу
Ката мо сиранэдо
Ватацуми-но
Ураямасику мо
Омохоюру кана
 
 
Где вздымающиеся волны
Пути своего не знают —
Моря равнина.
О, какую зависть
Испытываю я![250]
 

97

   Когда скончалась Госпожа из Северных покоев, [супруга] Окиотодо[251], и шел месяц траура, стали готовиться к церемонии очищения. И вот в это время, однажды ночью, когда луна была очень красива, Окиотодо вышел на веранду, его охватила глубокая печаль, и тогда:
 
Какурэниси
Цуки ва мэгуритэ
Идэкурэдо
Кагэ-ни мо хито ва
Миэдзу дзо арикэри
 
 
Скрывшаяся
Луна, сделав круг,
Появляется снова.
А человек даже тенью
Не является более[252].
 

98

   У того же министра скончалась супруга Сугавара-но кими, матушка Хидари-но отодо, левого министра[253], и, когда кончился траур, император Тэйдзи известил об этом дворец и были разрешены цвета[254]. Тогда министр оделся в яркие одежды светло-красного цвета на ярко-красной подкладке и, явившись во дворец императрицы[255], сказал: «Получил я радостное известие из дворца – вот позволено мне носить этот цвет». И так сложил:
 
Нугу-во номи
Канаси-то омохиси
Накихито-но
Катами-но иро ва
Мада мо арикэри
 
 
Лишь снимать одежды [траура по тебе]
Печально, думал я.
Но и эти цвета —
Тоже память
О той, кого нет[256].
 
   Сложив так, он заплакал. В те времена он был еще в чине тюбэн[257].

99

   Назначенный спутником в путешествии императора Тэйдзи, левый министр отправился в Ои. На горе Огура было множество прекрасных кленовых листьев. Безмерно очарованный, он сказал: «Как раз предстоит августейший выезд, и такое любопытное место. Непременно предложу государю приехать сюда». Так он сказал. А потом:
 
Огура яма
Минэ-но момидзи си
Кокоро араба
Има хитотаби-но
Миюки матанаму
 
 
О кленовые листья на пике
Горном Огура!
Когда б у вас было сердце,
То подождали бы вы,
Пока приедет сюда государь![258]
 
   так сложил.
   И вот, воротясь, он доложил обо всем, государю его рассказ показался любопытным, и был предпринят августейший выезд в Ои.

100

   Когда Суэнава-но сёсё[259] жил в Ои, император Уда изволил сказать: «Вот начнется пышное цветение, непременно приеду смотреть». Но позабыл об этом и не приехал. Тогда сёсё:
 
Тиринурэба
Куясики моно-во
Оховигава
Киси-но ямабуки
Кэфу сакаринари
 
 
Если осыплются цветы,
Как будет жаль!
У реки Ои,
На берегу, дерево ямабуки
Сегодня в полном цвету[260]
 
   так говорилось в его послании, и император, найдя его полным очарования, спешно прибыть соизволил и любовался цветением.

101

   Тот же Суэнава-но сёсё очень страдал от болезни и, когда ему однажды стало немного легче, отправился во дворец. Было это в ту пору, когда правитель Оми, Кимутада-но кими, занимал должность камори-но сукэ[261] и одновременно выполнял обязанности куродо. Встретившись с этим камори-но сукэ, Суэнава говорит ему: «Недомогания мои еще не прошли, но что-то стало мне так тяжело и неспокойно на сердце, что я решился прийти сюда. Что дальше будет – не знаю, но вот пока я еще жив. Сейчас я возвращаюсь к себе и приду во дворец лишь послезавтра. Прошу вас доложить об этом императору». Сказав так, Суэнава покинул дворец. Три дня минуло, и вот из его дома приносят письмо:
 
Куясику дзо
Ноти ни аваму то
Тигирикэру
Кэфу-во кагири-то
Ивамаси моно-во
 
 
О, как жаль,
Что «Встретимся потом»
Поклялся я.
«Сегодня видимся последний раз», —
Надобно мне было сказать[262].
 
   Только это и было написано в послании. Без меры перепуганный, Кимутада заплакал и спросил у посыльного: «Как он там?» Гонец, промолвив: «Очень ослаб», тоже залился слезами, только рыдания и были слышны, ни слова больше Кимутада от него не мог узнать. «Я сейчас сам к нему отправлюсь», – сказал Кимутада и послал к себе домой за каретой и, пока ждал, не находил себе места и изнемогал от тревоги. Выйдя к воротам коноэ[263], он стоял там и ожидал карету и, как только долгожданный экипаж был подан, тут же сел и отправился. Приблизившись к дому сёсё, что был на Пятой линии, он увидел, что в доме царит суматоха, а ворота заперты. Сёсё уже скончался[264]. Кимутада попробовал было возвестить о своем приходе, но все было напрасно. Крайне опечаленный, в слезах, он вернулся домой. И вот доложил он государю по порядку, как все это происходило, и государь тоже беспредельно сожалел.

102

   Человек по имени Сакаи-но Хитодзанэ[265], бывший наместник Тоса, заболел и очень ослаб, и вот, отправляясь домой, в Тоба[266], он сложил:
 
Юку хито ва
Соно ками кому-то
Ифу моно-во
Кокоробососина
Кэфу-но вакарэ ва
 
 
Человек, собираясь в путь,
Всегда обещает:
«Вернусь!»
Как же горько мне
Сегодняшнее расставание![267]
 

103

   Хэйтю в ту пору жизни, когда он больше всего увлекался любовью, отправился как-то в торговые ряды. В те времена вся знать нарочно ходила туда, чтобы играть в любовь. Было это в тот день, когда приехали туда же и фрейлины ныне покойной государыни. Хэйтю заинтересовался одной из них и безгранично полюбил ее. Затем послал ей письмо. Дамы стали переговариваться: «Здесь, в коляске, много людей. Кому бы это письмо?» Тут кавалер говорит:
 
Момосики-но
Тамото-но кадзу на
Мисикадомо
Вакитэ омохи-но
Иро дзо кохисики
 
 
Придворных дам ста разных рангов
Рукава в большом числе
Видны мне,
Но особо мне любви
Цвет мил[268]
 
   так он сказал, а дело шло о дочери правителя Мусаси. Это она была в ярко-алом одеянии, ею и были поглощены все его мысли. Впоследствии от этой дамы из Мусаси он получил ответ, и обменялись они клятвами. Облик ее был прекрасен, волосы длинные, была она очень юной. Многие, очень многие были полны любви к ней, но она была со всеми горда, и возлюбленного у нее не было. Однако так просил ее Хэйтю в письмах, что они все же встретились. Но наутро он даже письма ей не прислал. И так до самой ночи не дал о себе знать. В унынии она встретила рассвет, ждала весь следующий день, но письмо не пришло. Ждала и эту ночь, а наутро прислужницы ей говорят наперебой: «Вы встретились с тем, что слывет таким ненадежным. Пусть даже сам он не мог прийти, но как дурно, что он и письма не послал». В душе она и сама так думала, да еще люди так говорили, и вот от печали и досады она расплакалась. Ночью, думая: может, все же придет, ждала его, но он опять не явился. На следующий день снова даже письма не прислал. Так без всяких известий от него прошло дней пять-шесть. Дама все только слезами заливалась, в рот ничего не брала. Рассыльные и служанки говорят ей: «Полно! Не кручиньтесь так! Ведь не кончилась на этом жизнь. В свете о случившемся никто не знает, порвалась эта связь, завяжете иную». Ничего не молвив в ответ, она затворилась в своих покоях, даже прислуге не показывалась, обрезала волосы, бывшие такими длинными, и собственной волей в монахини постриглась. Прислуга столпилась, плачет, но все уговоры уже напрасны. Дама говорит: «Так тяжело мне, что умереть готова, но смерть все не приходит. Став монахиней, буду хоть свершать обряды и молиться. Так что не поднимайте шума, не переполошите людей». А дело было вот как: Хэйтю наутро после встречи хотел было послать к ней посыльного, но вдруг зашел за ним начальник управления провинции, пригласил его на прогулку, поднял дремавшего Хэйтю: «До сих пор вы спите?» Так, гуляючи, он завел Хэйтю довольно далеко. Пили вино, шумели и не отпустили Хэйтю. Едва он вернулся, надо было сопровождать в Ои императора Тэйдзи. Там он провел две ночи, служа императору, и сильно охмелел. Наступил рассвет, государь вернулся, и Хэйтю собрался идти к даме, но «путь был прегражден», и тогда с собравшимися придворными отправился он в иное место. Как, должно быть, она волнуется, не понимая, в чем дело, с любовью думал он. Вот уж сегодня – хоть бы скорее стемнело – он отправится к ней и сам расскажет обо всех обстоятельствах, да и письмо пошлет, размышлял он, когда хмель отлетел от него, и собрался идти к ней. Но тут постучали в дверь. «Кто там?» – спросил Хэйтю. «Хотим кое-что сообщить господину младшему управителю[269]», – говорят ему. Посмотрел он в щелку, а там стоит прислужница той дамы. Сердце его забилось. «Иди сюда», – сказал он, взял письмо, посмотрел, а внутри источавшей аромат бумаги оказалась отрезанная прядь ее волос, свернутая кольцом. Полный недоумения, смотрит он, что там написано в письме, и видит:
 
Ама-но кава
Сора нару моно-то
Кикисикадо
Вага мэ-но маэ-но
Намида нарикэри
 
 
Небесная река
На небе есть —
Так я слышала.
Но это – из моих глаз
Льющиеся слезы[270]
 
   так было написано. Понял он, что она, видно, стала монахиней, и в глазах у него потемнело. В смятении спрашивает он прислужницу, а та отвечает: «Уже совершен постриг. Оттого дамы и вчера и сегодня беспрестанно плачут и скорбят. Даже у таких ничтожных, как я, сердце болит за нее. Такие прекрасные волосы обрезаны!» Сказав это, она расплакалась, и тут кавалер погрузился в глубокую печаль. «Как же это так, из-за его любовных похождений оказалась она в таком ужасающем положении!» – терзался он, но терзания его уже были напрасны. Плача, написал он ей в ответ:
 
Ё-во вабуру
Намида нагарэтэ
Хаяку то мо
Ама-но кава-ни ва
Са я ва нарубэки
 
 
Этот мир оплакивающие
Слезы льются,
Но так поспешно
В реку Небесную
Превращаться надо ли?[271]
 
   «И сверх этого ничего сказать не могу. Сам вскорости к ней буду», – сказал Хэйтю. И вот он действительно пришел. Дама же в это время затворилась в гардеробной. Рассказал он челяди, как все было, обо всех препятствиях и зарыдал – никак не мог унять слез. «Позвольте мне с вами поговорить. Хоть голос ваш дайте услышать!» – говорил он, но ответа ему все не было. Не знала она, какие помехи стали на его пути, и, видно, подумала, что он говорит с ней из жалости. А кавалер был неподдельно глубоко опечален[272].

104

   Письмо Сигэмото-но сёсё[273] от дамы:
 
Кохисиса-ни
Синуру иноти-во
Омохи идэтэ
Тофу хито араба
Наси-то котахэё
 
 
От любви
Прервавшуюся жизнь мою
Вспомнив,
Если спросит кто-нибудь обо мне,
Ответь: уж нет ее[274].
 
   Сёсё в ответ:
 
Кара-ни дани
Вага китаритэхэ
Цую-но ми-но
Киэба томо-ни то
Тигири окитэки
 
 
Даже останкам ее
Пусть скажут, что я приходил.
Ведь если, подобно росе,
Таять – то вместе.
Такую давали мы клятву.
 

105

   Дочь Накаки-но Оми-но сукэ стала духами одержима[275] и заболела. Врачевателем[276] ее стал послушник Дзёдзо-дайтоку, и люди поговаривали о них разное. Да и на самом деле это были не простые сплетни. Стал он навещать её тайно, но люди принялись судачить еще больше, и вот он решил оставить этот мир и удалиться.
   Укрывшись в местности под названием Курама, он совершал молебны и обряды. Но все он с любовью хранил память о той даме. Вспоминал он столицу и творил молебствия, погруженный в печаль о столь многом. Однажды, плача, лежал он ничком, посмотрел ненароком рядом с собой, видит – письмо. Откуда тут быть письму, подумал он, взял его, и оказалось оно от той дамы, по которой он тосковал. Написано было:
 
Сумидзомэ-но
Курама-но яма-ни
Иру хито ва
Тадору тадору мо
Кахэри кинанаму
 
 
В черной одежде монаха
На горе Курама
Обитающий человек
Все блуждает, блуждает...
Но как я хочу, чтобы он возвратился[277]
 
   так гласило письмо. Очень он был изумлен: да через кого же послала она, все ломал себе голову. Никак не мог понять, как же случилась такая оказия. Дивился он и как-то в одиночку дошел до ее дома. А затем снова скрылся на горе Курама. Потом послал ей:
 
Караку ситэ
Омохи васуруру
Кохисиса-во
Утатэ накицуру
Угухису-но ковэ
 
 
Только-только
Удалось позабыть
О любви,
И вновь о ней запел
Голос соловья[278].
 
   В ответ было:
 
Сатэ мо кими
Васурэкэрикаси
Угухису-но
Наку ори номи я
Омохиидзубэки
 
 
И вправду, видно, ты
Забыл обо всем,
Если, только когда соловей
Запоет, обо мне
Вспоминаешь[279]
 
   так она сложила.
   Дзёдзо-дайтоку еще сложил:
 
Вага тамэ-ни
Цураки хито-во ба
Окинагара
Нани-но цуми наки
Ё-во я урамицу
 
 
Ко мне
Столь равнодушную
Покидая,
Ни в чем не повинный
Свет стоит ли мне упрекать[280]...
 
   Эту даму в семье особенно берегли и лелеяли, и хоть сватались к ней принцы и самые высокие чины, но родители предназначали ее к служению государю и не разрешали ей выйти замуж. Но после того как все это случилось, и родители от нее отступились.

106

   Хёбугё-но мия[281], ныне покойный, в те времена, когда с этой дамой еще ничего не случилось, сватался к ней. Вот он однажды послал ей:
 
Оги-но ха-но
Соёгу гото ни дзо
Урамицуру
Кадзэ-ни уцуритэ
Цураки кокоро-во
 
 
Как листья оги,
Что от ветра поминутно
Оборачиваются изнанкой,
Так от ветра меняется
Жестокое сердце[282].
 
   Эту танка сложил он же:
 
Асаку косо
Хито ва миру рамэ
Сэкикава-но
Таюру кокоро ва
Арадзи-то дзо омофу
 
 
Пусть неглубоким
Людям кажется,
Но, подобно реке Сэкикава,
Сердце мое – не иссякнет оно
Никогда, думаю я[283].
 
   Дама в ответ:
 
Сэкикава-но
Ивама-во кугуру
Мидзу асами
Таэну бэку номи
Миюру кокоро-во
 
 
Реки Сэкикава
Расщелины скал подмывающие
Воды мелки,
Подобно им, вот-вот иссякнет,
Кажется мне, твое сердце[284].
 
   Итак, эта дама ненадолго покидала столицу. Ходили о ней толки, и они совсем не встречались. Но однажды принц пришел к ней, когда луна светила очень ярко, и сложил:
 
Ёнаёна ни
Идзу-то мисикадо
Хаканакутэ
Ириниси цуки-то
Ихитэ яминаму
 
 
Каждую ночь,
Выйдя, показывается,
Но тут же, недолговечная,
Заходит луна, так и
Ты, поэтому порвем нашу связь[285]
 
   так изволил он сказать. И вот как-то эта дама подобрала обро­ненный принцем веер, взглянула, а там рукой неизвестной жен­щины было начертано:
 
Васураруру
Ми ва вага кара-но
Аямати-ни
Наситэ дани косо
Кими-во урамимэ
 
 
Забыл
Меня – и пусть считаешь,
Что я пред тобой
Виновата, все же
Я упрекаю тебя[286].
 
   Увидев, что было там написано, дама приписала рядом:
 
Ююсику мо
Омохоюру кана
Хитогото-ни
Утомарэникэру
Ё-ни косо арикэрэ
 
 
О, как прискорбно это,
Думается мне,
Каждая
Становится тебе постылой.
Хорошо ли так[287]...
 
   так написала. Потом эта же дама:
 
Васураруру
Токиха-но яма-мо
Нэ-во дзо наку
Акино-но муси-но
Ковэ-ни мидарэтэ
 
 
Позабыла [осень]
О горах с вечно зеленеющими деревьями, и те
Громко стонут,
Сливаясь голосами
С плачем осенних цикад[288].
 
   Ответом было:
 
Наку нарэдо
Обоцуканаку дзо
Омохоюру
Ковэ каку кото-но
Има ва накэрэба
 
 
Хоть и плачешь,
Но не очень-то
Верится мне.
Ведь голос не слышится
Мне сейчас.
 
   И еще тот же принц:
 
Кумови-нитэ
Ё-во фуру коро ва
Самидарэ-но
Амэ-но сита-ни дзо
Икэру кахи наки
 
 
В колодце из облаков
Когда ночами льет,
В Поднебесье,
Залитом дождем пятой луны,
Жить бессмысленно[289].
 
   А в ответ:
 
Фурэба косо
Ковэ мо кумови ни
Кикоэкэмэ
Итодо харукэки
Кокоти номи ситэ
 
 
Только потому, что льет,
И голос в колодце из облаков
Слышится.
Все дальше и дальше [ты от меня] —
Одно я чувствую[290].
 

107

   Тому же принцу другая дама:
 
Афу кото-но
Нэгафу бакари-ни
Наринурэба
Тада-ни кахэсиси
Токи дзо кохисики
 
 
О встрече с тобой
Прошу беспрестанно
Теперь.
И если, не встретив тебя, возвращаюсь домой,
И тогда с любовью думаю я о тебе.
 

108

   Дама по имени Нанъин-но имагими[291] была дочерью Мунэюки, носившего звание укё-но ками[292]. Служила она у дочери главного министра, Окиотодо, которая была в чине найси-но кими[293], управительницы фрейлинами. И Хёэ-но каму-но кими, когда еще он звался Аягими[294], часто наведывался к ней. И вот когда он перестал бывать у нее, прикрепила она к засохшему цветку гвоздики и отправила ему такое послание:
 
Карисомэ-ни
Кими-га фусимиси
Токонацу-но
Нэ мо карэниси-во
Икадэ сакикэн
 
 
Ведь у того цветка гвоздики,
На который ты прилег
Столь ненадолго,
Даже корень увял.
Так отчего же он цвел?[295]
 
   так гласило послание.

109

   Та же дама как-то одолжила у Оки[296] упряжного быка, а потом одолжила еще раз и прислала сказать: «Бык, коего вы мне пожаловали, умер». В ответ он:
 
Вага нориси
Кото-во уси то я
Киэникэн
Куса-ни какарэру
Цую-но иноти ва
 
 
Тот, кто меня возил...
Как это грустно!
Он уж исчез.
Жизнь – как роса,
Выпавшая на траву[297].
 

110

   Та же дама своему возлюбленному:
 
Оходзора ва
Куморадзу нагара
Каминадзуки
Тоси-но фуру ни мо
Содэ ва нурэкэри
 
 
Хоть на этот раз в десятую луну
Огромное небо
Не застлано тучами,
Оттого что проходят годы,
Промокли мои рукава[298].
 

111

   Дочери дайдзэн-но ками Кимухира[299] жили в месте под названием Агата-но идо. Старшая служила при особе императрицы [Сидзуко] в звании еёсё-но го. А та, что была третьей, в то время, когда Санэакира, наместник Бинго, был еще юн, выбрала его своим первым возлюбленным. Когда же он оставил ее, она сложила и послала ему:
 
Коно ё-ни ва
Какутэ мо ямину
Вакарэдзи-но
Футисэ-во тарэ ни
Тохитэ ватаран
 
 
Что ж, в этом мире
Я тобою брошена,
Но на путях той разлуки,
По пучинам и мелководьям кого же
Попрошу меня проводить?[300]
 
   так там говорилось.

112

   Та же дама, впоследствии встречаясь с Моротада, бывшим в чине хёэ-но дзо[301], как-то сложила и послала ему. Было это в день, когда дул ветер и лил дождь:
 
Коти кадзэ ва
Кэфу хигураси-ни
Фуку мэрэдо
Амэ мо ё-ни хата
Ё-ни мо арадзи на
 
 
Восточный ветер
Сегодня на закате солнца
Хоть, видно, и задует,
Но пусть дождя ночью
Не будет![302]
 
   так сложила.

113

   Хёэ-но дзо расстался с некоей дамой, и затем его назначили танцовщиком на храмовом празднестве[303]. А та дама тоже отправилась туда взглянуть. И вот, вернувшись домой, сложила она:
 
Мукаси китэ
Нарэси-во сурэру
Коромодэ-во
Ана мэдзураси-то
Ёсо-ни мисикана
 
 
Те рукава одежд
Узорных, что с давних пор ты носил
И что привычны стали,
Такими красивыми мне показались,
Когда их увидала в ином месте[304].
 
   И тогда хёэ-но дзо, прикрепив цветок ямабуки, ей послал:
 
Моротомо-ни
Идэ-но сато косо
Кохисикэрэ
Хитори ориуки
Ямабуки-но хана
 
 
Вместе
В селенье Идэ
Мы любили друг друга.
В одиночестве грустно рвать
Цветы ямабуки[305]
 
   так написал, ответ же неизвестен,
   А это, когда они вновь стали встречаться, дама:
 
Оходзора мо
Тада нарану кана
Каминадзуки
Вага номи сита-ни
Сигуру то омохэба
 
 
И огромное небо,
Выходит, неравнодушно...
Десятая луна...
А я думала, что льются слезы
Лишь в моей душе[306].
 
   И это та же дама:
 
Афу кото-но
Наноми ситакуса
Мигакурэтэ
Сидзугокоро наку
Нэ косо накарурэ
 
 
Встречающиеся
В волнах водоросли
Перепутались,
И в вечном смятенье
Колеблются корни[307].
 

114

   Принцесса Кацура в пору Седьмой ночи[308] втайне от людей встречалась со своим возлюбленным. И вот она ему пишет:
 
Содэ-во симо
Касадзарисикадо
Танабата-но
Акану вакарэ-ни
Хидзиникэру ка на
 
 
Ведь своих рукавов
Я не одалживала [Ткачихе],
Но, как и она, в Седьмую ночь
Расстаюсь с тобой, не успев насладиться свиданием,
И рукава мои мокры [от слез][309]
 
   так там говорилось.

115

   Когда Миги-но отодо, правый министр, был еще в чине главы [куродо][310], он как-то сложил и послал в дом кормилицы сёни[311]:
 
Аки-но ё-во
Матэ то таномэси
Кото-но ха-ни
Има-мо какарэру
Цую-но хаканаса
 
 
До ночи осенней
Подожди, [тогда встретимся] —
Эти внушавшие надежду слова,
Подобно ныне падающей
Росе, преходящи[312]
 
   так говорилось в послании. [В ответ]:
 
Аки мо кодзу
Цую мо оканэдо
Кото-но ха ва
Вага тамэ-ни косо
Иро каварикэри
 
 
Хоть не пришла еще осень,
И не пала роса,
А листьев
Для меня
Цвет сменился[313].
 

116

   Написано, когда умерла дочь Кимухира:
 
Нагакэку мо
Таномэкэру кана
Ё-но нака-во
Содэ-ни намида-но
Какару ми-во мотэ
 
 
Ах, долго еще [будет жить]
Надеялись мы...
О, этот мир!
Слезы на рукаве
Показывают, каков он...
 

117

   Принцесса Кацура – Ёситанэ[314]:
 
Цую сигэми
Куса-но тамото-во
Макура нитэ
Кими мацу муси-но
Нэ-во номи дзо наку
 
 
Как трава от обильной росы,
[Влажны] мои рукава,
Что [лежат] в изголовье.
Слышен голос «ждущих» цикад,
Что беспрестанно плачут![315].
 

118

   Канъин-но оикими[316]:
 
Мукаси ёри
Омофу кокоро ва
Арисоуми-но
Хама-но масаго ва
Кадзу мо сирарэдзу
 
 
С давних пор
Любовь [мою],
Как на скалистом берегу
Прибрежные песчинки,
Не исчислить[317].
 

119

   Той же даме Фудзивара-но Санэки, который потом скончался, будучи в должности наместника страны Митиноку, послал стихотворение. Было это, когда его болезнь, очень тяжелая, немного его отпустила. «Как бы мне с вами увидеться?» – написал он.
 
Караку ситэ
Осимитомэтару
Иноти мотэ
Афу кото-во саэ
Ямаму то я суру
 
 
Едва-едва
Милую
Жизнь удержать я сумел.
Неужели даже встречи со мной
Намерена ты прекратить?[318]
 
   так сложил, и оикими отвечала:
 
Моротомо-ни
Идза то ва ивадэ
Сидэ-но яма
Надо ка ва хитори
Коэму то ва сэси
 
 
«Вместе
отправимся» не сказав,
Гору смерти
Отчего в одиночку
Ты решил перейти?[319]
 
   так сложила. И вот ночью, когда он к ней отправился, верно, случилось что-то, что помешало встрече. И он, не увидевшись с ней, вернулся обратно. Затем наутро кавалер из дома ей посылает:
 
Акацуки ва
Наку юфуцукэ-но
Вабиговэ-ни
Оторану иэ-во дзо
Накитэ кахэриси
 
 
На рассвете
Рыдающему голосу
Поющего петуха
Не уступая,
Плакал я, домой вернувшись[320].
 
   Оикими в ответ:
 
Акацуки-но
Нэдзамэ-но мими-ни
Кикисикадо
Тори ёри хока-но
Ковэ ва сэдзарики
 
 
Поутру, на рассвете,
Проснувшись,
Прислушивалась,
Но, кроме птичьего,
Никакой голос не был слышен.
 

120

   С тех пор как Окиотодо стал министром, прошли годы, а Бива-но отодо, [его старший брат], все никак не получал назначения. И вот наконец его пожаловали чином министра. На великом торжестве по этому случаю министр сорвал ветку сливы, украсил ею головной убор и сложил так:
 
Осоку току
Цуви-ни сакикэру
Мумэ-но хана
Та-га увэокиси
Танэ ни ка аруран
 
 
Поздно или рано,
Но все же расцвели
Сливовые цветы.
Кто же посадил
Семена?[321]
 
   О его назначении в тот день приказано было слагать танка и приносить сайгу[322], и дочь Сандзё-но миги-но оидоно тут же написала:
 
Икадэ каку
Тоси кири мо сэну
Танэ могана
Арэюку нива-но
Кагэ-то таномаму
 
 
Ах, если бы и мне
[Добыть] эти времени не боящиеся
Семена!
В моем заброшенном саду
Стала бы [слива] моим укрытием[323]
 
   так было сложено. Ответ был от сайгу. Он забыт.
   А просьба эта оказалась не напрасной. Левый министр, когда он был в чине тюнагона[324], навещал эту даму, семена разрослись, стали ей укрытием[325]. И тогда от сайгу:
 
Ханадзакари
Хару ва ми ни кому
Тосигири мо
Сэдзу то ифу танэ ва
Оину то ка кику
 
 
Пышно цветущую
Весну смотреть прибуду.
Времени неподвластные
Семена, о которых вы говорили,
Уже проросли, слышала я[326].
 

121

   Кавалер, навещавший дочь человека по имени Санэто[327], служившего в чине сёни в управе военного округа:
 
Фуэтакэ-но
Хито ё мо кими-то
Нэну токи ва
Тигуса-но ковэ-ни
Нэ косо накарурэ
 
 
Если хоть одно бамбуковое коленце
Этой флейты с тобою ночь
Не проведет,
Голосом на тысячу ладов
Заплачет[328]
 
   так сказал. А дама:
 
Тидзи-но нэ ва
Котоба-но фуки ка
Фуэтакэ-но
Котику-но ковэ мо
Кикоэ конаку ни
 
 
На тысячу голосов...
Не преувеличили ль вы?
Флейты из бамбука
«Котику» голос совсем
Не доносится[329].
 

122

   Тосико отправилась в буддийский храм Сига[330], а там оказался монах по имени Дзоки-но кими[331]. Он жил на горе Хиэ, и ему было дозволено даже наведываться во дворец. И вот в день, когда прибыла Тосико, он тоже пришел в храм Сига, они и встретились. Устроив себе жилье на галерее моста[332], они обменивались множеством клятв. Но вот Тосико собралась возвращаться [в столицу]. Тогда от Дзоки:
 
Ахи митэ ва
Вакаруру кото-но
Накарисэба
Кацугацу моно ва
Омовадзарамаси
 
 
Если бы после встречи
Расставаний
Не бывало,
Наверное, тогда бы
Ты меня не любила[333].
 
   В ответ Тосико:
 
Ика нараба
Кацугацу моно-во
Омофу раму
Нагори мо наку дзо
Вага ва канасики
 
 
Зачем говоришь ты,
Что мало
Люблю тебя.
Донельзя
Я печалюсь[334]
 
   так написала она. Слов [кроме стихов] тоже очень много было в ее послании.

123

   Тот же Дзоки-но кими в дом неизвестной даме послал:
 
Куса-но ха-ни
Какарэру цую-но
Ми нарэба я
Кокоро угоку ни
Намида оцураму
 
 
На травинки
Падающей росе
Подобен, видно, я —
При каждом движении сердца
Катятся слезы[335].
 

124

   Когда Госпожа из Северных покоев, супруга нынешнего господина[336], была еще супругой Соти-но дайнагона[337], Хэйтю сложил и прочел ей:
 
Хару-но но-ни
Нидори-ни хахэру
Санэкадзура
Вага кимидзанэ то
Таному ика-ни дзо
 
 
В весенних полях,
Зеленея, растет
Плющ санэкадзура («майское ложе»),
Моей супругой тебя
Считать вовеки хочу – что ты на это?[338]
 
   так сказал. Обменивался он так клятвами с ней. А после этого, когда обрядили ее, как подобает одевать супругу левого министра, он сложил и послал ей:
 
Юкусуэ-но
Сукусэ мо сирадзу
Вага мукаси
Тигириси кото ва
Омохою я кими
 
 
Что в грядущем
Такой успех [сужден] – ты не знала.
А прежние
Клятвы, что давала,
Помнишь ли ты? —
 
   так сложил. Ответ на это и все те танка, которыми они обменивались раньше, – было их много, но теперь их не услышишь.

125

   Идзуми-но тайсё[339] часто бывал в доме у [Фудзивара Токихира], ныне покойного, [служившего тогда в чине] са-но оидо. Однажды, где-то в гостях напившись сакэ, хмельной, глубокой ночью тайсё неожиданно явился к Токихира. Тот удивился. «Где же вы изволили быть, поведайте!» – стал расспрашивать он. Домашние его со стуком подняли верх паланкина и увидели там еще Мибу-но Тадаминэ[340]. Хоть дорогу Тадаминэ освещали светильником, в самом низу лестницы у него подкосились колени, он упал и произнес:
 
«Касасаги-но
Ватасэру хаси-но
Симо-но уэ-во
Ёха-ни фумивакэ
Котосара ни косо
 
 
«Глубокой ночью
Я пришел, чтоб ступить
На иней,
Выпавший на мосту
Сорочьем[341]
 
   вот что отвечает вам тайсё», – сказал он. Министр, хозяин дома, нашел это стихотворение полным очарования и весьма искусным. Всю ночь они провели за возлияниями и музыкой, тайсё был пожалован дарами. Тадаминэ тоже была дарована награда.
   Один из их сотрапезников, услышав, что у Тадаминэ есть дочь, воскликнул: «Хотел бы я взять ее в жены!» – «Большая честь для меня», – ответил Тадаминэ. Вскоре из дома этого придворного пришло письмо: «Надеюсь, что в самом скором времени наш уговор осуществится». В ответ ему было:
 
Вага ядо-но
Хитомура сусуки
Ураваками
Мусуби токи ни ва
Мада сикари кэри
 
 
У моего дома
Растущая трава сусуки
Еще слишком молода.
Чтобы завязывать ее в пучок,
Время пока не пришло —
 
   так сложил Тадаминэ. Ведь на самом деле дочь его была еще очень маленькой девочкой.

126

   Дама по имени Хигаки-но го[342], жившая в Цукуси, славилась умом и вела утонченный образ жизни. Так шли годы и месяцы, но вот случился мятеж Сумитомо[343], дом ее был сожжен дотла, все ее имущество у нее отняли, и оказалась она в жалком положении. Не зная обо всем этом, в те края для водворения порядка прибыл гонцом императора дайни Ёсифуру. И вот, минуя то место, где стояло ее жилище, он сказал: «Как бы мне встретиться с той, что зовут Хигаки-но го? Где-то она сейчас живет?» Так спросил он, а его спутники отвечали: «Она изволит жить неподалеку отсюда». – «Ах, хотелось бы мне расспросить, каково-то ей было во время этого мятежа!» И только успел Я-дайни это вымолвить, как увидел седую женщину, которая набрала воды и теперь проходила мимо него, направляясь в какое-то убогое строение. Был там один человек, он сказал: «Вот Хигаки-но го». Я-дайни ужаснулся, сильно опечалился, но все же решил завязать с ней отношения, она же застыдилась и не вышла к нему, а так сказала:
 
Мубатама-но
Вага курогами ва
Сирагава-но
Мидзу ва куму мадэ
Нариникэру кана
 
 
С тутовыми ягодами схожие
Черные волосы мои ныне
Такими сделались,
Что из Белой реки Сирагава
Черпаю воду[344]
 
   так сложила, и он, опечаленный, снял с себя одно из одеяний и послал ей.

127

   Та же Хигаки-но го, в управе Дайни[345], когда предложено было воспеть осенние красные листья клена, сложила:
 
Сика-но нэ ва
Икура бакари-но
Курэнави дзо
Фуридзуру кара-ни
Яма-но сомураму
 
 
В крике оленя
Сколько же
Алого?
Когда он кричит,
Горы окрашиваются [красным][346].
 

128

   Говорили люди, что Хигаки-но го умело слагает танка. И вот как-то собрались любители изящного, стали сочинять окончания к стихам, к каким трудно конец сложить, и прочитали так:
 
Ватацуми-но
Нака-ни дзо татэру
Са-во сика ва
 
 
В просторе моря
Стоящий
Олень... —
 
   и предложили ей докончить, тогда она:
 
Аки-но ямабэ я
Соко-ни миюраму
 
 
Осенние горы
На дне отражаются[347]
 
   так закончила она танка.

129

   Дама, жившая в Цукуси, послала возлюбленному в столицу:
 
Хито-во мацу
Ядо ва кураку дзо
Нариникэру
Тигириси цуки-но
Ути-ни миэнэба
 
 
Жилище,
Где возлюбленного жду, как темно
В нем стало!
Клявшейся луны
В нем не видно[348]
 
   так гласило послание.

130

   И это написала та дама из Цукуси:
 
Акикадзэ-но
Кокоро я цураки
Ханасусуки
Фукикуру ката-во
Мадзу сомукураму
 
 
Осеннего ветра
Сердце жестоко, видно,
Трава сусуки
Туда, куда ветер дует,
Не спешит склониться[349].
 

131

   Во времена прежнего императора было как-то дано августейшее повеление в первый день четвертой луны слагать стихи о том, что соловей не поет, и Кимутада:
 
Хару ва тада
Кинофу бакари-во
Угухису-но
Кагирэру гото мо
Накану кэфу кана
 
 
Весна лишь
Вчера [кончилась],
Но соловей,
[Видно, решив], что только весной надо петь,
Сегодня не поет![350]
 
   так он сложил.

132

   Во времена того же императора это было. Призвал он как-то к себе Мицунэ, и вечером, когда месяц был особенно красив, предавались они всяческим развлечениям. Император соизволил сказать: «Если месяц назвать натянутым луком, что это может значить? Объясни суть этого в стихах», и Мицунэ, стоя внизу лестницы:
 
Тэру цуки-во
Юми хари то си мо
Ифу кото ва
Ямабэ-во саситэ
Ирэба нарикэри
 
 
Когда светящий месяц
«Натянутым луком»
Называют – значит это,
Что в горные гряды он
Стреляет[351].
 
   Получив в награду расшитое одеяние оутиги, он снова произнес:
 
Сиракумо-но
Коно ката ни си мо
Оривиру ва
Амацу кадзэ косо
Фукитэ кицураси
 
 
Белое облако
На плечи мои
Опустилось.
Это, верно, небесный ветер
Подул прямо на меня[352].
 

133

   Тот же император однажды вечером, когда луна была красива, соизволил совершать тайный обход покоев фрейлин. Спутником ему служил Кимутада. Из одних покоев, что там были, вышла красивая дама, одетая в ярко-алые одежды, она безудержно рыдала. Император послал Кимутада подойти и узнать, в чем дело, но она лишь закрывала лицо распущенными волосами и рыдала без удержу. «Отчего вы так плачете?» – спрашивал [Кимутада], но ответа не было. Император тоже был весьма неприятно поражен. Тогда Кимутада:
 
Омофураму
Кокоро-но ути ва
Сиранэдомо
Наку-во миру косо
Вабисикарикэри
 
 
О чем думаете
В глубине души,
Неведомо,
Но уже оттого, что вижу я, как вы плачете,
Я исполнен печали[353]
 
   так сложил, и император несказанно хвалил его.

134

   Во времена прежнего императора в одних покоях дворца жила молоденькая девушка, которая была недурна собой. Император как-то увидел ее и тайно призвал к себе. И с тех пор, скрывая от людей, он время от времени призывал ее. И вот однажды он изволил сказать:
 
Акадэ номи
Мирэба нарубэси
Авану ё мо
Афу ё мо хито-во
Аварэ-то дзо омофу
 
 
Никак не могу
Наглядеться на тебя
И в ночь,
Когда мы не встречаемся,
О тебе с любовью думаю —
 
   так он сказал. Девушка была счастлива беспредельно и не таясь рассказала подруге: вот что он изволил сказать. Об этом узнала главная фрейлина и выгнала девушку [из дворца]. Очень прискорбно!

135

   Дочь покойного Сандзё-но удайдзина, правого министра третьего ранга, завязала сердечные отношения с Цуцуми-но тюнагоном. В то время он занимал еще и должность кура-но сукэ[354] и нес службы во дворце. А дама, то ли у нее не было особого настроения видеться с ним, но она не слишком к нему стремилась. Однако, когда ему пришлось часто бывать во дворце и он не мог постоянно навещать ее, дама:
 
Такимоно-но
Куюру кокоро ва
Арисикадо
Хитори ва таэтэ
Нэрарэдзарикэри
 
 
Благовония
Сгорели,
Так что ж, —
Курильница совсем
Не может угаснуть[355].
 
   Кавалер этот был мастер слагать танка, и ответ, наверное, был хорош, но здесь он не приводится, ибо неизвестен.

136

   Тот же кавалер известил как-то: «В ближайшее время буду занят и не приду. Несказанно тревожусь, как-то вы отнесетесь к тому, что я вынужден вот так ездить по разным местам и не могу навестить вас». Тогда дама:
 
Савагу нару
Ути-ни мо моно ва
Омофунари
Вага цурэдзурэ-во
Нани-ни татохэму
 
 
Пусть ты в суете и шуме,
В то же время
Думаешь с любовью обо мне.
Мою же скуку
С чем сравню?[356]
 

137

   Хёбугё-но мия, ныне покойный, построил себе великолепный дом в Сига, по дороге в Ямагоэ, в местечке под названием Иваэ, и время от времени наезжал туда. Жил он там тайно, иногда выбирался посмотреть на дам, прибывших в храм Сига для поклонения богам. Окрестности были чудесные. Дом был весьма изысканным, и Тосико, приехав в Сига, пришла к этому дому, оглядела его со всех сторон, поражалась ему и хвалила, а после написала:
 
Кари-ни номи
Куру кими мацу то
Фуриидэцуцу
Наку сига яма ва
Аки дзо канасики
 
 
Лишь на охоту
Приезжаешь сюда, и в ожидании этого
Во весь голос
Плачет олень. Ах, горы
Осенью особенно печальны![357]
 
   так она написала и уехала.

138

   Человек по имени Коякуси-кусо[358], желая завязать сердечные отношения с одной дамой, послал ей:
 
Какурэ ну-но
Соко-но ситакуса
Мигакурэтэ
Сирарэну кохи ва
Курусикарикэри
 
 
В заросшем болоте
На дне [растущие] водоросли
Скрыты водой.
И карпу, о котором никто не ведает,
Так тяжело[359].
 
   Дама в ответ:
 
Мигакурэ-ни
Какуру бакари-но
Ситакуса ва
Нагакарадзи то мо
Омохоюру кана
 
 
В воде
Всегда прячущиеся
Водоросли
Не слишком длинны,
Думается мне[360].
 
   Этот человек, по имени Коякуси-кусо, был очень мал ростом.

139

   Во времена покойного императора при покоях Сокёдэн-но миясудокоро[361] служила некая тюнагон-но кими. И вот в ту пору, когда ныне покойный хёбугё-но мия, бывший тогда молодым человеком и именовавшийся первым принцем, увлекался любовью, он жил недалеко от дворца Сокёдэн. Прослышав, что есть во дворце сведущая в изящном дама, стал он приходить и беседовать с ней. Так прошло время, и завязались у них близкие отношения втайне от людей. То бывал он у нее, а то почти перестал приходить, и тогда из дома этой дамы было послано ему такое стихотворение:
 
Хито-во току
Акутагава тэфу
Цу-но куни-но
Нани ва тагавану
Кими-ни дзо арикэри
 
 
Ничем ты не расходишься
С землей Нанива
В стране Цу,
Где течет река Акутагава,
О которой говорят люди[362].
 
   Она уже есть ничего не могла, все слезы лила, заболела и только о нем помышляла. И вот, отломив обсыпанную снегом ветку сосны, росшей перед дворцом Сокёдэн, она так сложила:
 
Кону хито-во
Мацу-но ха-ни фуру
Сираюки-но
Киэ косо кахэрэ
Авану омохи-ни
 
 
Того, кто не приходит,
Ожидая, провожу дни.
И подобно тому как белый снег.
Тает, так и я скончаюсь
От любви, не встретившись с тобой[363]
 
   так говорилось в послании. «Ни за что только не отряхивай этот снег», – твердила она посыльному, и тот отнес все это принцу.

140

   Ныне покойный хёбугё-но мия в близких отношениях был с дочерью Нобору-дайнагона[364]. Однажды делили они ложе не в обычном месте, а в комнате-нише, между спальней и наружной верандой. Потом ушел он, и долгое время они не встречались. И вот как-то говорит он: «То ложе, что я устроил в нише, на месте ли? Или его куда-нибудь передвинули?» А она в ответ:
 
Сикикахэдзу
Ариси нагара-ни
Кусамакура
Тири номи дзо виру
Харэфу хито нами
 
 
Не перестилали.
И все прежняя она —
Подушка из травы.
Но в ней лишь пыль,
Ведь некому убрать[365]
 
   так она сложила, а он ей отвечает:
 
Кусамакура
Тири харахи ни ва
Карагоромо
Тамото ютака-ни
Тацу-во матэкаси
 
 
С подушки из травы
Пыль убрать [приду].
Подожди, пока скрою
Расшитые рукава
Китайских одежд[366].
 
   Она же:
 
Карагоромо
Тацу-во мацу ма-но
Ходо косо ва
Вага сикитаэ-но
Тири мо цуморамэ
 
 
Пока китайские одежды
Скроишь, в ожидании
Много времени [пройдет].
На ложе моем
Пыли будет все прибавляться —
 
   так сложила. Затем он навестил ее, а вскоре сообщил: «Уезжаю на охоту в Удзи», и тогда она:
 
Микари суру
Курикомаяма-но
Сика ёри мо
Хитори нуру ми дзо
Вабисикарикэри
 
 
Даже больше, чем олень,
На которого ты охотишься
На горе Курикома,
Я, спящая в одиночестве,
Достойна жалости.
 

141

   Среди братьев государственного советника по имени Ёсииэ был один, служивший в стране Ямато чиновником третьего ранга. И вот в дом нынешней своей жены привел он женщину из Цукуси и там же поселил. И первая жена была очень добра нравом, и у теперешней сердце не было жестоким. Прекрасно они ладили. А кавалер этот по делам службы часто ездил по провинции, и женщины оставались вдвоем. И жена из Цукуси тайком завела себе возлюбленного. Стали о том поговаривать люди, она сложила:
 
Ё ха ни идэтэ
Цуки дани мидзу ва
Афу кото-во
Сирадзу гахо-ни мо
Ивамаси моно-во
 
 
Если бы в середине ночи выйдя,
Луна и та не увидела бы нас,
Все же, о наших встречах [с людьми говоря],
Притвориться незнающими
Нам бы надо[367].
 
   Но хотя было за ней такое, первая жена была женщина очень доброго нрава и ничего об этом мужу не сказала. Так и жили они, но как-то стороной он узнал, что есть у второй жены возлюбленный. Хотя он сам любил ее, но все же не очень близко к сердцу принимал и оставил все как есть. А вскоре он узнал, что она с тем, с другим, все еще поддерживает отношения, и спросил: «Кого ты любишь – его или меня?»
   Она:
 
Ханасусуки
Кими-га ката-ни дзо
Набикумэру
Омовану яма-но
Кадзэ ва фукэдомо
 
 
Трава сусуки
Именно в твою сторону
Клонится,
Даже если внезапно горный
Ветер подует[368]
 
   так сложила. Пришел к ней после этого ее возлюбленный, она ему стала говорить: «В этом мире все так печально. Я не могу больше встречаться с вами», но, видно, со временем она все чаще помышляла о нем, стала отвечать на его послания, и вот как-то она послала первой жене запечатанное письмо. Та раскрыла, и было там написано:
 
Ми-во уси-то
Омофу кокоро-но
Коринэба я
Хито-во аварэ-то
Омохи сомураму
 
 
Видно, сердце мое,
Решившее быть равнодушным,
Не было наказано.
Вновь в возлюбленном очарование
Оно нашло[369]
 
   так написала она, не наученная еще тем, что уже случилось.
   Муж сначала не отдалялся от нее сердцем, любил ее, и она тоже очень любила его, но его сердце переменилось, он уже не относился к ней, как раньше. В Цукуси у нее были родители и братья, решила она ехать, он же, поскольку сердце его переменилось, и не собирался ее удерживать, а, наоборот, отпустил. Первая жена, уже привыкшая жить с нею вместе, очень горевала, что та уезжает. Проводила она вторую жену до Ямадзаки – посадить на корабль. Пришел туда и муж. Прежняя и новая жены провели вместе день и ночь, о столь многом говорили, а на следующее утро та взошла на корабль. Теперь кавалер с прежней женой собрались возвращаться и сели в коляску. Обоим было очень грустно, и тут приносят письмо от той, что на корабле. В нем написано:
 
Футари коси
Мити томо миэну
Нами-но уэ-во
Омохикакэдэмо
Кахэсумэру кана
 
 
Непохожа
Гладь волн
На дорогу, которой вдвоем мы сюда шли,
Неужели равнодушно
Ты меня отсылаешь? —
 
   так говорилось в письме. Кавалер и прежняя жена преисполнились жалости к ней и заплакали. Корабль отплывал все дальше, даже ответить ей было нельзя. Увидев, как удаляется корабль, они, в коляске, дальше ехать не могли, а та, что была на борту, выставила голову, чтобы видеть их в экипаже, и вот корабль уходил все дальше и дальше, а ее лицо становилось все меньше, но она по-прежнему смотрела на них, и как печально это было.

142

   Старшая сестра покойной миясудокоро, старшая из детей в семье, была весьма искушенной в изящном; прекрасно слагала танка, да и младшие сестры тоже превосходили миясудокоро. Мать ее умерла, когда она была еще очень молода. Заботы о ней взяла на себя мачеха, и нередко бывало так, что девушке приходилось поступать против собственной воли. И вот она сложила:
 
Арихатэну
Иноти мацу ма-но
Ходо бакари
Уки кото сигэку
Нагэкадзу могана
 
 
Ах, если б можно было не вздыхать
И не печалиться,
Хотя бы пока
Проживаешь эту жизнь,
У которой будет конец[370]
 
   так она сложила.
   Отломив ветку сливы, она:
 
Какару ка-но
Аки мо каварадзу
Нихохисэба
Хару кохиси тэфу
Нагамэсэмаси я
 
 
Если бы этот аромат
И осенью неизменно
Источался,
Не так мучительно было б
О весне с любовью вспоминать[371]
 
   такое сложила стихотворение.
   Была она прекрасно воспитана и хороша собой, много поэтому было таких, кто стремился завязать с ней отношения, но она даже не отвечала им. «Женщина не должна вот так, [в одиночестве], завершить свою жизнь, хоть иногда пиши им ответы», – говорили отец и мачеха, и, принуждаемая ими, она написала одному кавалеру такой ответ:
 
Омохэдомо
Кахи накарубэми
Синобурэба
Цурэнаки томо я
Хито-но мирураму
 
 
Хоть и думаю о вас,
Но, видно, все напрасно.
Чувства в душе таю
И, верно, бесчувственной
Кажусь я вам.
 
   Только это она и послала, ни слова не добавила. Причина же была вот в чем: родные все говорили ей: «Возьми же кого-нибудь в мужья», а она отвечала: «Всю свою жизнь до смерти я хочу прожить без мужчин», беспрестанно это твердила, и так оно и вышло: ни с кем не завязала отношений и в двадцать девять лет скончалась.

143[372]

   В Старые времена жила одна дама, супруга Дзайдзи-но кими[373], сына Дзайтюдзё. Дама эта была племянницей Ямакагэ-тюнагона[374] и звалась Годзё-но го. Дзайдзи-но кими отправился как-то в дом к своей младшей сестре, супруге наместника провинции Исэ[375]. У наместника была возлюбленная. И Дзайдзи-но кими, старший брат жены наместника, втайне от людей завязал отношения с этой возлюбленной. Он думал, что она любила только его, но оказалось, что и с его братьями она тоже встречалась. И вот он ей:
 
Васурэнаму
То омофу кокоро-но
Канасики ва
Уки мо укарану
Моно-ни дзо арикэру
 
 
Позабыть бы тебя —
Как подумаю, так душа
В тоске.
Рядом с этим
Иные печали уже не опечалят[376]
 
   так сложил. Теперь это все уже старинные песни.

144

   Этот Дзайдзи-но кими, то ли потому, что его отец, Дзайтюдзё ездил на восток, и он с братьями временами совершал путешествия в другие провинции. Был он человеком весьма изящного вкуса, и, если в иной провинции в каком-либо месте его охватывала печаль и чувство одиночества, он слагал и записывал стихи. На станции под названием Офуса открылось морское побережье. Тогда он сложил и записал [на станции] такое стихотворение:
 
Ватацуми-то
Хито я миру раму
Афу кото-но
Намида-во фуса-ни
Накицумэцурэба
 
 
Широким морем,
Верно, видятся людям
Те слезы, что я в обилии
Проливаю
Из-за свиданий, [что невозможны][377].
 
   А на станции под названием деревня Минова:
 
Ицу ва то ва
Ваканэдо таэтэ
Аки-но ё-дзо
Ми-но вабисиса ва
Сиримасарикэру
 
 
Всегда
Неизменно [грущу],
Но в осенние ночи
Моя печаль
Всего сильнее[378]
 
   так сложив, написал. Так скитался он по чужим провинциям, и однажды, когда он добрался до провинции Каи (Кахи) и жил там, он заболел и, чувствуя, что умирает, сложил:
 
Карисомэ-но
Юки кахидзи то дзо
Омохиси-во
Има ва кагири но
Кадодэ нарикэри
 
 
Лишь на время
Посетил я [это место],
Так мне думалось.
Теперь же стало [это путешествие] последним
Выходом за ворота[379]
 
   так сложил он и скончался.
   Один человек, который знал по прежним путешествиям Дзайдзи-но кими, возвращаясь в столицу из провинции Микава, останавливался на всех этих станциях. Он увидел эти танка и, узнав его руку, приметил их и очень печалился.

145

   Император Тэйдзи отправился к устью реки[380]. Была тогда среди укарэмэ[381] одна, по имени Сиро[382]. Он послал к ней гонца, и она пришла. При императоре было много вельмож, придворных и принцев, так что она остановилась поодаль. «Воспойте в стихах, почему вы стали так далеко», – повелел император, и она тут же сложила:
 
Хаматидори
Тобиюку кагири
Арикэрэба
Кумо тацу яма во
Ава-то косо мирэ
 
 
Есть предел высоты
Полета
У прибрежной птицы тидори,
Потому и горами, над которыми встают облака,
Любуются издали: вон они![383]
 
   так она сложила. Император нашел стихотворение очень искусным, изволил похвалить и пожаловал ей дары.
 
Иноти дани
Кокоро-ни канафу
Моно нараба
Нани ка вакарэ-но
Канасикарамаси
 
 
Даже если бы жизнь,
Какой хотелось бы сердцу,
Вдруг стала,
Все же, верно, расставания
Были б печальны[384].
 
   Эту танка сочинила тоже Сиро.

146

   Император Тэйдзи перебрался во дворец Торикаи-но ин[385]. Там жизнь его проходила в обычных развлечениях. «А есть ли среди множества укарэмэ, что приходят увеселять нас, девушки с красивыми голосами и из хороших семей?» – как-то вопросил он, и те отвечали: «Вам приходит служить дочь Оэ-но Тамабути[386], она очень хороша собой». Император пожелал ее увидеть и нашел, что облик ее благороден, полна девушка прелести. Призвал он ее во дворец. «Правда ли то, что о ней говорят?» – спросил он и повелел всем, кто там был, слагать стихи на тему кормления птиц [торикахи]. И сказал он: «Тамабути в делах был прилежен и песни слагал превосходно. Сумеешь ты сложить хорошие стихи о кормлении птиц, я и рассужу, правда ли, что дочерью ему приходишься». Услышав это, девушка тут же:
 
Асамидори
Кахи ару хару ни
Ахинурэба
Касуми наранэдо
Татиноборикэри
 
 
Нежно-зеленой весной,
Когда жить так прекрасно,
Мы встретились с вами.
Поднялась я сюда,
Хоть я и не дымка тумана[387]
 
   произнесла она это, и император был так несказанно очарован, что даже слезы навернулись ему на глаза. Все остальные были тогда сильно во хмелю, и начались бурные рыдания. Император пожаловал девушке утики и хакама[388]. Находившимся там сановникам, принцам, придворным четвертого и пятого рангов он приказал: «Встаньте с места те, кто еще не снял с себя одежд и не отдал ей!». И все чины, и высшие и низшие, по очереди стали снимать одежды, девушка уже не могла ничего надеть на себя, и дары во множестве складывали между столбами-опорами дома. Скоро настала пора государю возвращаться в столицу, и он, узнав, что Нанъин-но ситиро-кими[389] построил себе дом недалеко от того места, где она жила, поручил тому заботиться о ней. «Если ей что-нибудь понадобится – сразу сообщать во дворец. А то, что ей будет от нас пожаловано, отправлять к ситиро-кими. Надо избавить ее от всех невзгод» – так он соизволил сказать, и ситиро-кими с тех пор всегда навещал девушку и всячески заботился о ней.

147[390]

   В давние времена была девушка, которая жила в провинции Цу. Навещали ее двое. Один жил в той же провинции Цу, род его был – Мубара. Другой же был из провинции Идзуми. Род его именовался Тину. И оба они и возрастом, и обликом, и родовитостью были весьма схожи, совсем одинаковы. Чьи устремления сердца сильнее, тому и буду принадлежать, думала она, но даже устремлениями сердца они были равны. Как стемнеет, они вместе к ней приходили. Когда присылали ей что-нибудь в подарок, то тоже всегда посылали одинаковое. Никак нельзя было сказать, кто из них кого превосходит. Дева просто извелась в раздумьях. Если бы еще устремления их сердец были неглубоки, ни с одним не стала бы видеться, но и тот и другой месяцы и дни напролет у ворот ее дома стояли и всячески выказывали свою привязанность, и она совсем истерзалась. То, что оба они равно в дар ей посылали, не принимала она, но они все приносили подарки и у ворот стояли. Был у нее отец, говорит он ей: «В такой печали проводишь ты годы и месяцы, и горе их всерьез не принимаешь, как это жалко. Если б стала ты женой одного из них, другой бы перестал помышлять о тебе», а она сказала: «Я тоже думаю так, но устремления их сердец столь схожи, что я измучилась в раздумьях. Что же мне теперь делать?» В это время находилась она в палатке в окрестностях реки Икута. Тут послали за теми, кто к ней сватался. И отец говорит: «Любовь ваша одинакова, и этой юной девушке трудно выбрать. Но все же сегодня мы примем решение. Один из вас – из дальних мест. Другой – из здешних мест, но и он страдает беспредельно. И вот обоих вас очень мне жаль». И когда он это сказал, оба очень обрадовались. «Вот что я скажу вам: пустите ваши стрелы в речную птицу, что по реке плывет. Кто в нее попадет, тому и дочь отдам», – сказал он это, и они, проговорив: «Очень это хорошо», выстрелили, и один попал в голову, а другой тут же попал в хвост. И на этот раз нельзя было рассудить, кто победил.
   В мучениях девушка:
 
Сумивабину
Вага ми нагэтэму
Цу-во куни-но
Икута-но кава ва
На номи нарикэри
 
 
Тяжело мне влачить эту жизнь,
И покончу я с ней.
Ведь в стране Цу
Река Икута, река «Живое поле»,
Одно лишь названье —
 
   так сложила. Та палатка, выходила к самой реке, и она туда бросилась. Отец в смятении закричал, по берегу заметался. И тут оба кавалера, что за ней ухаживали, в одно и то же место кинулись за ней. Один схватил ее за рукав, другой схватил за ноги, так все и утонули. Отец в горе вытащил их тела на берег, причитал он, плакал и похоронил дочь. Родители обоих юношей явились. Рядом с ее могильным холмом сделали еще могилы, а когда стали хоронить, отец того, что из страны Цу, сказал: «Кто из той же стороны, того и хоронить вместе с ней. А тот, что из другой, как же можно его в той же земле?»[391]. И когда он воспротивился, отец того, что из Идзуми, нагрузил на корабль землю из провинции Идзуми, привез сюда же и в конце концов похоронил сына. И вот, говорят, могила девушки стоит в середине, а слева и справа – могилы юношей.
   В старину это было, изобразили все это на картине и поднесли императрице[392], ныне уже покойной, и все придворные на эту тему слагали стихи будто бы от их имени. Исэ-но миясу-докоро[393] (за юношу):
 
Кагэ-то номи
Мидзу-но сита-нитэ
Ахимирэдо
Тама наки кара ва
Кахи накарикэри
 
 
Лишь тенями
Под водой
Встретились мы.
Но тело без души —
Какой от него прок?[394]
 
   От имени девушки одна принцесса[395]:
 
Кагиринаку
Фукаку сидзумэру
Вага тама ва
Укитару хито-ни
Миэн моно ка ва
 
 
Беспредельно
Глубоко погрузившаяся
Душа моя
С тем, кто так поверхностен,
Разве встретиться может?
 
   Еще Исэ-но мия (за юношу):
 
Идзуку-ни ка
Тама-во мотомэн
Ватацууми-но
Коко касико то мо
Омохоэнаку-ни
 
 
Где же мне
Душу ее найти?
Широкое море —
Здесь она или там?
И этого мне не понять.
 
   Хёэ-но мёбу[396]:
 
Нука-но ма мо
Моротомо-ни то дзо
Тигирикэру
Афу то ва хито-ни
Миэну моно кара
 
 
И в могиле
Вместе быть
Поклялись,
Ведь наши встречи людям
Не видны там[397].
 
   Итодокоро-но бэто[398]:
 
Катимакэ мо
Накутэ я хатэму
Кими-ни ёри
Омохи курабу-но
Яма ва коютомо
 
 
Победителя и побежденного
Так и нет – вот чем кончилось,
Хоть в любви к тебе
Состязались мы,
Гору «Состязание» переходя.
 
   От имени девы еще при жизни:
 
Афу кото-но
Катами-ни уфуру
Наётакэ-но
Тативадзурафу-то
Кику дзо канасики
 
 
Быть коромыслом
И нести корзины
Шелестящему бамбуку
Так трудно —
Узнала я об этом и грущу[399].
 
   И еще:
 
Ми-во нагэтэ
Аваму-то хито-ни
Тигиранэдо
Укими ва мидзу-ни
Когэ-во нарабэцу
 
 
Расставаясь с жизнью,
Все же встретиться с тобой —
Такой клятвы я не давала.
Но бренное мое тело
На воде показалось[400].
 
   Еще за одного из юношей:
 
Онадзи э-ни
Суму ва урасики
Нака нарэдо
Надо вага-то номи
Тигирадзарикэму
 
 
В одном потоке [с тобой]
Жить отрадно.
Но все же
Отчего ты не мне одному
Клятвы давала?[401]
 
   В ответ дева:
 
Укарикэру
Вага минасоко-во
Охоката ва
Какару тигири-но
Накарамасикабэ
 
 
Печальное
Тело мое на дне.
Ах, если бы
Такой клятвы
Я не давала![402]
 
   Еще за другого юношу:
 
Вага то номи
Тигирадзу нагара
Онадзи э-ни
Суму ва урэсики
Мигива то дзо омофу
 
 
Хоть не мне одному
Ты клялась,
Все же в одном потоке [с тобой]
Жить – отрадной такая судьба
Представляется мне[403].
 
   И вот вокруг могилы этого юноши построили ограду из благородного бамбука, положили с ним вместе охотничье платье – каригину, хакама, шапку эбоси, пояс, а также лук, колчан и меч и похоронили. А у другого родители, видно, беспечные были и ничего такого не сделали. Имя же этой могиле – «могила девы» – так ее назвали.
   Один путник заночевал как-то у этой могилы и услышал голоса, будто кто-то ссорится. Странным это ему показалось, стал разузнавать, говорят ему: «Ничего такого [здесь раньше] не случалось». Подивился он этому, снова лег там спать, и вдруг вышел перед ним какой-то юноша, весь залитый кровью, преклонил колени и говорит: «Меня мучает враг, и я в тоске. Одолжите мне ненадолго ваш меч, я отомщу недругу!». Испугался странник, но меч дал. Потом подумал, что, может, это ему приснилось, но, смотрит, и правда, меча у него нет. Немного погодя прислушался: как прежде, будто какая-то ужасная ссора. И вот вскоре появляется перед ним тот же человек в большой радости и говорит: «Благодаря вам я убил того, кто долгие годы был мне ненавистен. Отныне и впредь я буду охранять вас» – и рассказал всю свою историю с самого начала. Очень не по себе было путнику, но любопытным ему все это показалось. Расспрашивал он, тот ему отвечал, а как ночь перешла в рассвет, глядь – перед ним нет никого. Осмотрелся утром, а у подножия холма кровь течет. И на мече тоже кровь. Очень странная эта история, но записана она так, как ее рассказывают.

148

   Был один человек, который построил себе дом в провинции Цу, в окрестностях Нанива. Долгие годы жил он с женой в любви и согласии. Оба они были не низкого происхождения,
   но со временем им становилось все труднее, жилище обветшало, прислуга по одному разбежалась в более богатые дома, так они и остались вдвоем. Но раз они были не из простых, то и не стали наниматься никому в услужение, но очень горевали, печалились и говорили между собой: «Как невыносимо тяжело все это». Муж: «Никуда я не могу уехать, когда положение твое так ненадежно!» Жена: «Куда же уйду я, оставив своего супруга!» Так только переговаривались они, но однажды муж сказал: «Ничего не поделаешь, придется мне все же уезжать. Сердце мое сжимается от жалости, что в твои юные годы так тебе жить пришлось. Отправляйся в столицу и поступи к кому-нибудь в услужение. Если дела твои пойдут хорошо, вызови меня. Если мне удастся жить как люди, я сразу же сообщу тебе». Плача, обменялись они клятвами. И жена поехала в столицу искать помощи у родственника. Никакой особой цели путешествия у нее не было, и, приехав, она поселилась в доме своего спутника и очень печалилась там о муже. Во дворце перед домом во множестве рос мискант. Подул ветер, она вспомнила о далекой стране Цу, подумала: «Что-то с ним теперь будет?» – и в грусти сложила:
 
Хитори ситэ
Ика ни сэмаси то
Вабицурэба
Соётомо маэ-но
Оги дзо котафуру
 
 
В одиночестве
Как теперь жить —
Вопрошаю, горюя.
«Вот так», – легкий ветерок
В мисканте отвечает —
 
   так себе она сказала. И вот служила она в разных местах, наконец поступила в дом почтенного человека, стала служить у него, появились у нее красивые одежды, нуждаться стала меньше, и лицо, и весь облик ее стали еще краше. Но не забывала она о тех годах, что прожила в далекой Цу, и часто грустила о том времени. Отправила письмо с одним человеком, который ехал в ту провинцию, ответ был разочаровывающий: «О таком ничего не известно». Близких у него не было, послать на поиски было некого, женщина впала в безысходное отчаяние и только и размышляла, как ей теперь быть. И вот в это время скончалась госпожа, которой та прислуживала, ее супругу пришлось в разные места посылать женщину с поручениями, и полюбил он ее всем сердцем. Она тоже привязалась к нему и стала его женой. Жила без забот и людям казалась счастливой, но в глубине души, сокрытой от людей, только об одном и думала: «Как-то он живет? Хорошо ли, плохо ли? Наверно, не может узнать, где я нахожусь». Хотела послать к нему человека, но подумала, что выйдет очень неловко, если о том узнает ее нынешний муж. Печалилась она и вот однажды говорит супругу: «В провинции Цу есть очень красивые места. Хотела бы я отправиться на побережье Нанива для свершения обряда очищения». – «Очень хорошо! И я поеду с тобой!» – ответил супруг, но она возразила: «Не делайте этого. Я поеду одна» – и отправилась в путь. Завершив обряды очищения в Нанива, когда уже надо было собираться в обратную дорогу, она сказала: «Мне надо еще кое-кого повидать в этих краях. Теперь несите паланкин в ту сторону, потом немного в эту». И так ее принесли к ее прежнему жилищу. Посмотрела она, но нет ни дома, ни мужа. «Куда же он делся?» – в грусти подумала она. Ведь она прибыла сюда с намерением отыскать его, но доверенных слуг у нее не было, отправить на расспросы некого, и она пришла в полное отчаяние. Приказав остановить паланкин, она погрузилась в тяжелые думы, и тут один из ее спутников сказал: «Солнце уже зашло. Надо бы поспешить». – «Подождем немного», – ответила она. Тут перед ее каретой появился человек, похожий на нищего, с вязанкой тростника за плечами. Посмотрела она ему в лицо: кажется, не тот, так жалко выглядел этот нищий, но все же похож на ее мужа. Тогда, желая получше рассмотреть его, она приказала: «Позовите этого человека с тростником. Я хочу купить тростник». Спутники подумали про себя, что собирается она приобрести вещь, ей совершенно ненужную, но, так как это было повеление госпожи, подозвали нищего и купили вязанку. «Подведите его ближе к паланкину, я хочу посмотреть на него», – приказала она и, хорошенько разглядев лицо нищего, признала, что это ее прежний муж. «Каково же приходится в этом мире человеку, торгующему таким никчемным товаром!» – воскликнула она и заплакала, а спутники ее решили, что она сожалеет о всех тех, кто влачит жалкое существование на этом свете. И тогда женщина повелела: «Накормите этого человека с тростником. Дайте ему много вещей в обмен на его товар». – «Как же можно одарять богатством какого-то ничтожного человека!» – возроптали некоторые. Заставить их насильно она не могла, и, пока раздумывала, как ей вручить все дары, щель между нижними шторками оконца приоткрылась, и тот, вглядевшись, увидел женщину, очень похожую на его жену. Пораженный, он, уняв волнение, посмотрел снова и узнал лицо ее и голос, сразу догадался обо всем, понял, каким жалким он ей кажется, и, раздираемый чувствами, бросил тростник и убежал. «Подожди же!» – пытались его остановить, но он скрылся в чужом доме и спрятался за очагом. Женщина приказала из паланкина: «Приведите его сюда!» Ее спутники, расставив руки, принялись с криками ловить его. «Он в том доме», – подсказал кто-то. Слуги обратились к нищему: «Тебя просят подойти. Никто не собирается тебя бить, а пожалуют разные подарки, глупец!» Тогда он попросил у них тушечницу и написал женщине послание. В нем говорилось:
 
Кими накутэ
Асикарикэри то
Омофу ни мо
Итодо нанива но
Ура дзо сумиуки
 
 
Тебя не стало,
И так тяжело
Было мне,
И все печальней в Нанива-
Заливе мне становилось жить[404], —
 
   написав так, он запечатал письмо и сказал: «Отнесите это даме в паланкине». Спутники женщины нашли это странным, но послание все же отнесли. Открыла она, прочла, стало ей грустно, как никогда. Зарыдала она громко. Что же до ответного послания, то неизвестно, что с ним сталось. Сняла она свои одежды, в которых путешествовала в паланкине, свернула и, написав письмо, все вместе ему отослала, а потом вернулась в столицу. Что было дальше – неведомо.
 
Асикарадзи
То тэ косо хито-но
Вакарэкэмэ
Нани-ка нанива-но
Ура мо сумиуки
 
 
«Не будет тяжело» —
Так говорил ты,
Расставаясь со мной.
Отчего же теперь в Нанива-
Заливе жить печально?[405]
 

149

   В давние времена в стране Ямато, в уезде Кацураги, жили мужчина и женщина. Женщина эта была прекрасна и лицом и статью, и долгие годы провели они в любви и согласии, но женщина обеднела, оттого она очень страдала, и мужчина, хоть и безгранично сожалел о ней, все же взял себе другую жену. Эта новая жена была богата, и хотя он не так уж сильно любил ее, но, когда он приходил, она всячески старалась угодить ему, облачалась в красивые одежды. Привык он бывать в зажиточном доме, и, когда навещал свою прежнюю жену, она казалась ему такой жалкой. И хотя ходил он к другой, не видно было, чтобы она его ревновала, и сердце его еще больше сжималось от жалости. Женщина в душе терзалась ревностью, но терпела муки тайно. Однажды ночью, когда он решил остаться у нее, она даже сказала ему: «Лучше уходите», и тут он подумал про себя: «Верно, она совсем не ревнует, что я вот так ухожу к другой, значит, кто-то у нее должен быть, если б не было, она бы наверняка ревновала». Сделал он вид, что, уходит, а сам спрятался в садике перед домом, стал высматривать, не идет ли мужчина. Жена его вышла на веранду и стала расчесывать волосы при свете поразительно красивой луны. До поздней ночи не ложилась она спать и все тяжко вздыхала и была погружена в печаль. Не иначе как она ждет возлюбленного, думал муж. И тут, обратившись к слуге, что был подле нее, она сказала:
 
Кадзэ фукэба
Окицу сиранами
Тацутаяма
Ё ва ни я кими-га
Хитори коюраму
 
 
Дует ветер,
И в открытом море белые волны
Встают. Через гору Тацута
Сегодня ночью ты один
Переходишь, верно[406]
 
   так сложила. Понял он, что это о нем она думает, и очень опечалился. Это как раз в дом его новой жены надо было идти по дороге через гору Тацута. Вгляделся он снова, видит – она заплакала и легла ничком. Потом наполнила водой золотой чайничек и поставила себе на грудь. «Удивительно, зачем она это делает», – подумал он и снова стал смотреть. Вот она подогрела эту воду, как в горячих источниках, и полила себя горячей водой. Потом снова наполнила чайник. Смотрел он на это, и так ему грустно сделалось, выбежал он и воскликнул: «Каково же тебе, если ты делаешь такое!» Заключил ее в объятия и провел с нею ночь. Вот никуда он не стал ходить, а все был с ней. Так прошло много месяцев и дней, и вот он подумал: «Принимают равнодушный вид, а в душе у женщины – такое страдание. Перестал я ходить к той, а как-то она это переносит?» Вспомнил он о ней и отправился в дом к той даме. Давно он там не бывал и в замешательстве остановился у ограды. Посмотрел в щель: при нем-то она всегда хорошо выглядела, а тут на ней было какое-то странное одеяние, в волосы у лба воткнут большой гребень, и она сама, [без помощи служанок], накладывала рис в чашку. Очень неприятно ему стало, вернулся он назад и больше уж к ней не ходил. А кавалер этот был внуком императора[407].

150

   В давние времена жила одна младшая фрейлина, прислуживающая государю Нара-но микадо[408]. И лицом и статью была она необыкновенно хороша, и многие сватались к ней, и придворные разные выражали ей свое желание завязать отношения, но она ни с кем не встречалась. А не лежало у нее к этому сердце потому, что безгранично полюбила она императора. И как-то государь призвал ее к себе. Но потом не призывал более, и она безгранично затосковала. И ночью и днем все он был на сердце, все вспоминала его, с любовью и тоской вспоминала. А государь хоть и призывал ее, но после ни о чем не вспоминал. А ведь она все время при нем была, ему служила. И сделалось ей так горько, что хоть на свете не живи. Вот ночью, втайне ото всех бросилась она в пруд Сарусава. И даже когда бросилась она, государь и не знал ничего, дошла эта весть до его ушей, когда люди заговорили про это. Очень он опечалился и соизволил отправиться к этому пруду и повелел придворным слагать стихи. Какиномото-но Хитомаро[409]:
 
Вагимо коно
Нэкутарэгами-во
Сарусава-но
Икэ-но тамамо-то
Миру дзо канасики
 
 
Любимой моей
Эти спутанные волосы
В Сарусава-
Пруду драгоценными водорослями
Кажутся, и как это печально![410]
 
   сложил он, и тогда император:
 
Сарусава-но
Икэ мо цураси-на
Вагимо ко-га
Тамото кадзукаба
Мидзу дзо хинамаси
 
 
О Сарусава-
Пруд – как он жесток!
Ах, когда милой
Рукава в него погрузились,
Пусть бы высохла в нем вода![411]
 
   так он сложил. И вот, повелев, чтобы этот пруд считали ее могилой, во дворец вернулся.

151

   В день, когда император изволил любоваться, до чего красивы алые кленовые листья на реке Тацута, Хитомаро:
 
Тацутагава
Момидзи ба нагару
Камунаби-но
Мимуро-но яма-ни
Сигурэ фурураси
 
 
По реке Тацута
Алые листья плывут,
А на горе Мимуро,
Куда спускаются боги,
Идет осенний, моросящий дождь[412].
 
   Император:
 
Тацутагава
Момидзи мидарэтэ
Кагарумэри
Ватараба нисики
Нака я таэнаму
 
 
По реке Тацута
Алые листья, перемешавшись,
Плывут.
И если пересечь реку, парча
Посередине порвется![413]
 
   Так они проводили время в развлечениях.

152

   Тот же император очень любил охоту. Был у него невиданно смышленый сокол, присланный из провинции Митиноку, уезда Ивадэ, и император очень дорожил этим соколом и собственноручно пускал его на охоте. Имя соколу было дано Ивадэ. Император доверил птицу одному дайнагону, сведущему в тонкостях Пути соколиной охоты, и тот днем и ночью им занимался, кормил его. И все же однажды, уж как это случилось, но сокол исчез. Дайнагон был в крайнем замешательстве, повсюду искал его, но так и не нашел. Он послал людей на поиски в горы, но птицы и тут не было. Он сам отправился далеко в горные места, бродил там, однако все было напрасно. Некоторое время он не докладывал о пропаже, но император обычно каждые два-три дня наведывался взглянуть на сокола. Делать было нечего. Дайнагон отправился во дворец, и, пока докладывал императору об исчезновении его любимой птицы, император не вымолвил, ни слова. Может быть, он не расслышал, подумал дайнагон, и повторил все еще раз, но снова император лишь пристально смотрел ему в лицо и ничего не говорил. «Как же я опрометчив», – подумал дайнагон и, совсем потеряв голову от страха, решился сказать: «Я повсюду искал вашего сокола, но нигде не мог обнаружить. Как же теперь быть? Соизвольте хоть слово молвить!» И император произнес:
 
Ивадэ омофу дзо
Ифу ни масарэру
 
 
Думаю я в молчании,
Не в силах говорить[414].
 
   Только это он и сказал, ничего больше не прибавил. В глубине души он так сожалел о соколе, что никакими словами не опишешь. Люди приписали много разных строчек в начало к этому стихотворению. А на самом деле только эти две и были сложены.

153

   Когда император Нара[415] восседал на престоле, император Сага[416], бывший в то время наследным принцем, сложил и поднес ему:
 
Мина хито-но
Соно ка-ни мэдзуру
Фудзибакама
Кими-но митамэ-то
Таворитару кэфу
 
 
Всеми людьми
За аромат превознесенный
Цветок фудзибакама
Для вас, государь,
Я сорвал сегодня[417].
 
   А государь в ответ:
 
Ору хито-но
Кокоро-ни каёфу
Фудзибакама
Мубэиро фукаку
Нихохитарикэру
 
 
Подобен душе
Того, кто его сорвал,
Цветок фудзибакама,
Цвет его глубок,
И благовонен он[418].
 

154

   У одного человека, жившего в провинции Ямато, дочь была очень хороша собой, и вот однажды приехавший из столицы придворный кавалер увидел ее через щель ограды и был так поражен ее красотой, что похитил девушку, заключил ее в объятия, посадил на коня и бежал. Та была в горести и страхе. Наступили сумерки, они остановились на ночь у горы Тацута. Расстелив на траве кожаную покрышку с седла, кавалер лег рядом с девушкой. Та испугалась безмерно. Сердце кавалера преисполнилось жалости к ней, он принялся утешать девушку, но она не отвечала ни слова и обливалась слезами. Тогда кавалер:
 
Та га мисоги
Юфуцукэдори ка
Карагоромо
Тацута-но яма-ни
Орихаэтэ наку
 
 
Кто-то, свершая обряд очищения,
На волю пустил священную птицу.
Там, где кроят китайские одежды,
На горе Тацута
Она беспрестанно поет[419].
 
   Девушка отвечала:
 
Тацутагава
Иванэ во саситэ
Юку мидзу-но
Юкуи мо сирану
Вага гото я наку
 
 
У реки Тацута
По подножиям скал
Вода бегущая
Пути не знает, как и я.
И, верно, подобно мне плачет [как та птица][420]
 
   так она произнесла и скончалась. Потрясенный случившимся, кавалер зарыдал, держа в объятиях ее тело.

155

   В давние времена у одного дайнагона была дочь-красавица, и он лелеял ее, думая, что со временем она будет служить императору. И вот служивший неподалеку от дворца человек в чине удонэри[421] – уж как это случилось, неизвестно, – но ее увидел. А увидев, как она хороша и лицом и статью, он позабыл обо всем на свете. Запала она ему в душу, ночью и днем очень он тосковал, терзался, чуть не заболел и послал ей передать: «Мне непременно надо тебе сказать кое-что». Она в ответ: «Удивительно, что же это?» – и вышла к нему. А он уж подготовил все, чтобы ее похитить, и без промедления схватил в объятия, посадил на лошадь и, не различая ни ночи ни дня, умчал ее в страну Митиноку. В месте, что зовется гора Асака уезда Асака, построил он хижину, поселил девушку там, стал ходить в деревню за едой, чтобы ее кормить, и так протекли годы и месяцы. Когда уходил он, она одна оставалась в горах, ничего не ела, а бесконечно печалилась в одиночестве. И вот понесла она дитя. Как-то он ушел за едой и не возвращался дня три-четыре. Она же, измучившись в ожидании, вышла из дому, отправилась к горному колодцу и, увидев свое отражение в воде, все недоумевала – так не похоже было на нее прежнюю. У них ведь и зеркала не было, она и не знала, каким стало ее лицо, и, вдруг увидев, ужаснулась, стало ей стыдно. И тогда она сложила:
 
Асакаяма
Кагэ саэ миюру
Яма-но и-но
Асаку ва хито-во
Омофу моно ка ва
 
 
Гора Асака – «Мелкая» —
Отражение ясно видится
В горном колодце.
Может быть, мелкой его
Любовь была?[422]
 
   сложив это, она записала стихи на дереве и, вернувшись в хижину, скончалась. Он же, набрав всякой снеди, пришел домой, увидел, что она умерла и лежит ничком, и был потрясен до глубины души. Прочитал он стихи, что были написаны у горного колодца, вернулся в хижину и, одолеваемый горестью, лег рядом с ее телом и умер. Дела эти очень давние.

156

   Жил в стране Синано, в месте под названием Сарасина, один человек. Когда он был еще отроком, родители его умерли и тетка заменила ему отца и мать, с ранних его лет она пеклась о нем. А у жены этого человека было много дурного на сердце, и ненавистно было ей, что у свекрови от старости спина согбенная стала. И мужу своему все наговаривала, что у его тетки нрав дурной, нехороша она. Он уже не по-прежнему с ней обращался, нередко пренебрегал ею. А тетка становилась все дряхлее, спина уже вдвое согнулась. Это день ото дня сильнее тяготило невестку, и она все думала, отчего это та до сих пор не умирает, осыпала свекровь упреками да требовала от мужа: «Забери ее, уведи далеко в горы и оставь там». И убедила его: молчал он, но все же решил, что так и сделает. Как-то ночью, когда была очень яркая луна, он и говорит: «Собирайся-ка, тетушка. В храме будет пышное богослужение, хочу тебе показать». Тетка безмерно обрадовалась, он посадил ее себе на плечи и отправился. А жили они у подножия высокой горы, вот он и. поднялся вверх и на вершине, в таком месте, откуда бы она спуститься не могла, бросил ее и убежал. «Эй, эй!» – кричала тетка, но он убежал, даже не откликнувшись. Вернулся домой, стал думать: вот рассердился он на тетку, когда наветы жены слушал, и, разгневавшись, завел ее в горы, а ведь столько лет она, как родная мать, воспитывала его, заботилась о нем; и очень стало ему тяжело на сердце. И вот, вглядываясь, как с вершины этой горы беспредельно ярко светит луна, всю ночь провел без сна, в грусти, и сложил:
 
Вага кокоро
Нагусамэканэцу
Сарасина я
Обасутэяма-ни
Тэру цуки-во митэ
 
 
Моему сердцу
Трудно утешиться,
Видя луну, что сияет
На горе, где бросил я тетку,
В Сарасина[423]
 
   так он сложил и снова отправился в горы, нашел ее и домой привел. Вот с тех пор и зовется эта гора Обасутэяма – «Гора, где бросили тетушку». Отсюда пошло, о таком и стали говорить – «утешиться трудно»[424].

157

   В стране Симоцукэ[425] долгое время жили муж с женой. Многие годы провели они вместе, и вот муж переменился к жене душой, завел себе другую женщину и все, что в доме было, перевез до последнего к новой жене. Как это жестоко, думала она, но не мешала ему, только смотрела. Ни одной мелочи, с пылинку величиной, и то не оставил, все унес. Единственное, что ей осталось, – кормушка для лошади. Так и за этой кормушкой послал он своего слугу, подростка по имени Макадзи, чтобы он кормушку и ту забрал. Этому мальчику женщина и говорит: «Тебя уж тоже теперь здесь не будет видно» и тому подобное, а он: «Почему же? Хоть хозяин к вам и не будет хаживать, я непременно загляну», так ей отвечает и уж собирается уйти. Тогда она говорит: «Хочу я передать весточку твоему хозяину, не возьмешься ли мне помочь? Письмо-то читать он вряд ли будет. Так ты передай ему на словах». – «Непременно передам», – ответил слуга. И она:
 
Фунэ мо ину
Макадзи мо миэдзи
Кэфу ёри ва
Укиё-но нака-во
Икадэ ватараму
 
 
«И корабли скрылись,
И весла не видно.
Отныне
Бренный мир
Как переплыву я?[426]
 
   Так ему передай», – наказала. Тот все передал мужу. И вот он, все подчистую из дому увезший, все до единого обратно привез и стал жить, как раньше, и в сторону больше не смотрел, а все был с нею[427].

158

   В стране Ямато жили муж и жена. Годы и месяцы провели они в безмерной любви, но вот, отчего так случилось, неизвестно, но он завел себе другую. Мало того, он еще привел эту другую женщину в свой дом, отгородился стеной и поселился, а на половину прежней жены и не показывался. Той же было очень горько, но она не подавала признаков ревности. В долгие осенние ночи, когда не смыкая глаз прислушивалась она, то слышала, как кричат олени. Безмолвно слушала. И тогда муж, отделенный стеной, сказал ей: «Эй, в Западных покоях, ты слышала?» – «Что именно?» – отвечала она. «Слышала, как кричат олени?» – «Да, слышала», – отвечала жена. «Ну, и как же прозвучал для тебя этот крик?» – спросил он, и женщина тут же ответила:
 
Вага мо сика
Накитэ дзо хито-ни
Кохирарэси
Има косо ёсо-ни
Коэ-во номи кикэ
 
 
И меня когда-то, вот так
Плача, милый
Любил.
А теперь со стороны
Лишь голос его слышу[428]
 
   так сложила. Ему это стихотворение понравилось безмерно, и нынешнюю свою жену он отослал обратно и стал жить по-прежнему.

159

   Жила некогда фрейлина Сомэдоно-но найси[429]. Ее время от времени навещал человек по имени Ёсиари-но отодо[430]. Она была искусна в шитье, и он как-то попросил ее сшить ему одежду и прислал много рисунков для ткани. Она же говорит: «Не украсить ли узором из облаков и птиц?» Он же не давал ничего знать. Тогда она сказала: «Не знаю, что делать. Прошу вас решить», и он в ответ соизволил сказать:
 
Кумо тори-но
Ая-но иро-во мо
Омохоэдзу
Хито-во ахимидэ
Тоси-но хэнурэба
 
 
Облаков и птиц
Рисунок – даже цвета его
Не различаю,
Ибо, не встречаясь с тобой,
Провожу годы[431]
 
   так он сказал.

160

   Когда ту же фрейлину навещал Дзайтюдзё[432], как-то он сложил и послал ей:
 
Аки хаги-во
Иродору кадзэ-но
Фукинурэба
Хито-но кокоро мо
Утагаварэкэри
 
 
Осенние кусты хаги
В алый цвет красящий ветер
Подул,
И сердце
Охвачено сомнениями[433]
 
   так гласило послание. В ответ она:
 
Аки-но но-во
Иродору кадзэ ва
Фукину томо
Кокоро ва карэдзи
Кусаба наранэба
 
 
Осенние поля
В алый цвет красящий ветер
Пусть и подул,
Но сердце не увядает,
Оно ведь не трава[434]
 
   так сложила. И вот перестал он ее навещать, а как-то послал к ней человека с просьбой сшить ему одежду. К тому же он приписал: «Некому мыть мои одежды, и я в затруднениях. Прошу вас снова заняться этим». Фрейлина ему: «Виною здесь ваше переменчивое сердце»:
 
Охонуса-ни
Наринуру хито-но
Канасики ва
Ёру сэ томо наку
Сика дзо наку нару
 
 
Тому, кто привык
К жертвоприношениям Онуса,
Если взгрустнулось —
Так это лишь потому, что не стало
Потока, [куда бросают Онуса][435]
 
   так она сказала. А тюдзё:
 
Нагару томо
Нани то ка миэму
Тэ-ни торитэ
Хикикэму хито дзо
Нуса-то сиру раму
 
 
Хоть и плывет,
Но что это – можно ль увидеть?
Только тот, кто в руке это держит
И несет,
Может наверное знать, что это – нуса![436]
 
   так сказал.

161

   Нарихира, когда он был в чине тюдзё, во времена, когда Нидзё-но кисай-но мия[437] еще не служила императору, а была просто девицей из благородного рода, навещал ее, и вот как-то послал он ей пучок морских водорослей хидзики и приписал:
 
Омохи араба
Мугура-но ядо-ни
Нэ мо синаму
Хидзикимоно-ни ва
Содэ-во сицуцу мо
 
 
Если бы ты меня любила,
То в заросшем плющом жилище
Легли бы вместе
И подстилкой нам
Были бы наши рукава[438]
 
   так сложить соизволил. Ответ же забыли люди.
   И вот, когда Кисай-но мия стала супругой императора, отправилась она в храм Охарано. Сопровождать ее собралось много вельмож и придворных. Был среди них и тюдзё. Он держался там, где было потемнее, около кареты. Было это после того, как в храме многие совершили жертвоприношения. Из задней части кареты она пожаловала в подарок тюдзё одеяние. Принимая дар, тюдзё:
 
Охохара я
Осихо-но яма мо
Кэфу косо ва
Ками ё-но кото-во
Омохиидзурамэ
 
 
Храм Охара
И гора Осихо
Сегодня
Времена богов,
Верно, вспоминают[439]
 
   тайно от всех произнес. Вспомнила она о прежних временах, и занятно ей это показалось.

162

   И еще такое было: когда тюдзё служил во дворце, от мия-сундокоро была ему прислана «забудь-трава» с вопросом: «„3абудь-трава" – что это такое?», и тюдзё:
 
Васурэгуса
Офуру нобэ то ва
Мирурамэдо
Ко ва синобу нари
Ноти мо таномаму
 
 
Травой «забудь»
Все заросло —
Так кажется.
Но эта трава синобу – «тайная»,
И впредь я буду верить тебе[440]
 
   так сложил. Ведь одну и ту же траву зовут то «забудь-трава», то «тайная трава»[441]. Об этом он и сложил эту танка.

163

   В дом тюдзё от кисай-но мия пришла просьба прислать хризантему, и, посылая:
 
Ухэси ухэба
Аки наки токи я
Сакадзараму
Хана косо тирамэ
Нэ сахэ карэмэ я
 
 
Посадить – посадишь,
А пока не пришла осень,
Она не расцветет,
Пусть осыпаются цветы,
Но корни-то не засохнут[442]
 
   так приписав, послал он.

164

   В дом тюдзё один человек прислал праздничные дары, обвитые разноцветными нитками, и в ответ тюдзё:
 
Аямэ кари
Кими ва нума ни дзо
Мадохикэру
Вага ва но-ни идэтэ
Кару дзо вабисики
 
 
Срезая ирисы,
Ты, верно, по болотам
Блуждал.
Я же, в поля выйдя,
Охотился – и так это было тяжко![443]
 
   так написав, послал фазана.

165

   Во времена императора Мидзу-но-о[444] дочь садайбэна[445] была фрейлиной императорской опочивальни, а после того как император принял постриг, осталась одна, и тюдзё тайно навещал ее. Но вот тюдзё тяжело заболел и страдал от болезни. Были при нем и прежние жены, а у фрейлины под большой тайной он бывал, и она-то не могла навестить его и каждый день тайно слала ему письма, справлялась о его здоровье. И вот однажды письмо от нее не пришло. А болезнь тюдзё сильно обострилась, пришел его последний день. И вот из его дома:
 
Цурэдзурэ то
Итодо кокоро-но
Вабисики-ни
Кэфу ва товадзутэ
Кураситэму то я
 
 
Тоскливо мне,
И все больше сердцу
Одиноко.
Неужто сегодня без твоего письма
День проживу я?[446]
 
   так он сложил и послал ей. Узнала она, что он ослаб, и горько зарыдала, а когда собралась послать ответ, известили ее, что он умер, и охватило ее горе. Чувствуя, что вот-вот грядет его смерть, он сложил:
 
Цуви-ни юку
Мити то ва канэтэ
Кикисикадо
Кинофу кэфу то ва
Омовадзараси-во
 
 
Слышал я и раньше
О той последней дороге,
По которой идти суждено,
Но еще вчера не думал,
Что это случится сегодня[447]
 
   так сложил он и скончался.

166

   Как-то тюдзё отправился на прогулку в поисках развлечений и оказался у кареты, где сидела женщина красивой наружности. Через щель в занавесках кареты лицо этой женщины казалось прекрасным. Стали они вести беседу. Затем разошлись по домам, а наутро тюдзё сложил и послал:
 
Мидзу мо арадзу
Ми мо сэну хито-но
Кохисики ва
Аянаку кэфу я
Нагамэкурасаму
 
 
И нельзя сказать, что не видел тебя.
И нельзя сказать, что видел, но
Тоскую по тебе.
Видно, с грустью во взгляде сегодняшний день
Проживу я[448].
 
   Так шло послание, а она в ответ:
 
Ми мо мидзу мо
Тарэ-то сиритэ ка
Кохираруру
Обоцуканаса-но
Кэфу-но нагамэ я
 
 
То видели, то не видели,
Узнав, кто я,
Полюбили ли вы?
Что же так невнимателен
Был сегодня ваш грустный взгляд? —
 
   так сказала. Этот случай в виде повествования известен в свете.

167

   Некий кавалер, взяв у своей жены одежды, облачился в них и отправился к новой возлюбленной, да больше назад и не показывался. Одеяния эти сплошь порвались, и он, решив отослать их обратно, присовокупил к ним еще фазана, гуся и утку и послал. В провинции же этих птиц не особо ценили. И жена поручила сказать ему:
 
Иная кидзи
Хито-ни нарасэру
Каригоромо
Вага ми-ни фурэба
Уки ка мо дзо цуку
 
 
О нет, не надену
Для другой привычную
Охотничью одежду.
Прикоснется к телу —
И пристанет ко мне неприятный запах[449].
 

168

   Было это во времена императора Фукакуса[450], когда слава Рё-сёсё[451] была в самом расцвете. Он тогда весьма увлекался игрой в любовь. Дама, которую он время от времени тайно навещал, жила в том же дворце. Однажды случился вечер, когда он обещание дал: «Сегодня ночью непременно встретимся». Она красиво убралась, ждет, а его в помине нет. Она не спит, думает: «Уже, наверно, сейчас рассветет», прислушалась, не огласят ли, который час, слышит: «Третья четверть часа Быка»[452] – и тут же послала в его дом сказать:
 
Хитогокоро
Усимицу има ва
Таномадзи ё
 
 
Сердцу твоему,
Хоть и печально это видеть,
Нельзя доверяться[453].
 
   И когда ему сказали это, он в удивлении проснулся и:
 
Юмэ-ни мию я то
Нэ дзо суги-ни кэру
 
 
Во сне, думал, привидишься ты,
И затянулся сон[454], —
 
   прибавив это, он послал ей так передать. Он ведь прилег отдохнуть, думая, что недолго поспит, да и проспал.
   Так прославился он в свете своими талантами, что и император, которому он служил, безмерно дорожил им, но вот государь скончался. В ночь похорон государя все отправились сопровождать его тело, и вот с той ночи Ёсиминэ исчез. И друзья его, и жена – все думали: «Что с ним сталось?» – и некоторое время искали его там и сям, но о нем ни слуху ни духу. «Может, он постригся в монахи или утопился? Но если бы он постригся, об этом стало бы известно, должно быть, он все же утопился», – судили они. Все в свете о нем горевали и печалились, а о жене и детях и говорить нечего, день и ночь они предавались посту, возносили молитвы Будде и богам, какие есть на свете[455], но о нем ничего не было слышно. Жен у него было три, а те две, кого он особенно любил, сказали: «Не будем и мы больше жить в этом мире». Даже той, кого он безгранично любил и с которой у него были дети, он не показывался, следа размером с пылинку не оставил. Если бы он раньше сообщил о своих намерениях, она бы, наверно, и то горевала, но он ничем не обнаруживал такого желания, а исчез неожиданно, даже не зайдя к ней. Как бы ни было, она не могла утешиться, что он не известил ее хотя бы так: «Вот как я думаю поступить», и все лила слезы. Наконец отправилась она в храм Хацусэ. А сёсё, став монахом, в одном лишь соломенном плаще скитался по свету, совершая молебны Будде, и как раз возносил в это время молебствия в храме Хацусэ. Молился он недалеко от одних покоев, а эта женщина рассказывала монаху: «Вот что случилось с моим мужем, и, если он живет в этом мире, прошу тебя, дай мне с ним нынче встретиться хоть раз. Если он бросился в воду и умер, укажи ему путь, как стать Буддой. Умер он или жив, дай мне услышать о нем или увидеть – хоть во сне, хоть наяву». Смотрит – его одеяние, охотничье платье, пояс, даже меч – все принесено в дар храму. Не в силах сказать ни слова, разрыдалась она. Сначала, когда ее спросили, кто она, в храм пришедшая, она вот так все о себе рассказала, а как увидела, что все его одеяние поднесено храму, до беспамятства горевала, такого горя и на свете не увидишь. Тысячу раз подумал он, не выбежать ли к ней, но все передумывал и, ночь напролет плача, провел до рассвета. Все слышались ему голоса его жены и детей. Совсем истерзался. Однако он стерпел, плача, встретил зарю, а утром смотрит: на его соломенном плаще и на всем, куда пролились его слезы, слезы-то видны кровавые. «Вот, значит, и правду говорят: когда безудержно горюешь, то льются кровавые слезы» – вот что говорил он. «В этот миг такое меня охватило желание выбежать к ним», – потом рассказывал он. Так она ничего о нем не узнала. А тут наступил срок поминовения государя. Чтобы можно было снять траурные одежды, множество придворных вышло для омовения на берег реки. Вдруг является перед ними странного вида отрок и приносит письмо, написанное на листе дуба. Взяли они, посмотрели:
 
Мина хито ва
Хана-но коромо ни
Нарину нари
Кокэ-но тамото ё
Каваки дани сэё
 
 
Все люди
В праздничные одежды
Облачились.
О рукав монашеского одеяния,
Ты бы хоть высох![456]
 
   так было написано, и узнали руку Рё-сёсё. «Куда же он девался?» – стали спрашивать, принялись искать повсюду того, кто принес послание, но не нашли. А что сёсё стал монахом, по этому случаю люди и узнали. Однако где он – так никому и неведомо. И вот, услышав, что он живет на свете, Годзё-но кисай-но мия[457] послала придворного на его поиски в горы. Но как услышит гонец: «Здесь он», кинется туда, а он опять исчез, и никак с ним не встретиться. Но вот как-то гонец совершенно случайно забрел туда, где тот скрывался. Сёсё спрятаться не успел, и они встретились. Сказал гонец, что послан из дворца, и говорит: «Изволила она сказать: теперь, когда государя уже нет, в память о нем дорожу я теми, к кому благоволил он, и то, что вы, покинув свет, скрываетесь, очень меня печалит. Отчего, в горах и рощах молебны совершая, не дали нам знать о себе? И даже в родных местах ваших ничего о вас не было слышно, и все плакали и терзались в печали. Ответствуйте, какие намерения в душе тая, вы так поступили? – соизволила она сказать. Я же справлялся о вас и там и сям и наконец добрался сюда». Сёсё-дайтоку, плача, сказал: «Высочайшему повелению со всей покорностью повинуюсь. Император скончался, и я, к его благодеяниям привыкший, не хотел и краткое время оставаться в том мире, где его уже нет. И вот скрылся я в глуби гор, думая, что умру, как кончится срок моего затворничества, но, как ни удивительно, до сих пор продолжаю жить. Очень признателен, что посетили меня. А что касательно детей моих, то никогда я о них не забывал», – сказал он, и:
 
Кагири наки
Кумови-но ёсо-ни
Вакару то мо
Хито-во кокоро-ни
Вокурадзарамэ я ва
 
 
«Словно в беспредельной
Дали колодца облаков,
Разлучились мы,
Но милая в сердце
Ведь по-прежнему осталась[458], —
 
   доложи государыне, что так я сказал». Взглянул гонец на лицо и тело монаха, и так ему стало грустно – просто ни с чем не сравнить. Совсем он был не похож на прежнего, одна тень осталась, а одежды на нем было – только соломенный плащ. Вспомнил придворный, как тот был хорош собой, когда служил в чине сёсё, и не мог унять слез. Сказал, что очень все это печально, и, поскольку была это горная глушь, где и на короткое время не стоит человеку оставаться, он, не переставая плакать, молвил Ёсиминэ: «Прощайте», вернулся в столицу и доложил все по порядку о том, как он посетил дайтоку. Государыня тоже очень плакать изволила. Придворные тоже весьма плакали и печалились. Ответ государыни и письма придворных было решено послать через того же гонца, но на прежнем месте Ёсиминэ опять не оказалось.
   Как-то дама по имени Оно-но Комати[459] в первом месяце года отправилась в храм Киёмидзу. Совершала она молебны, прислушалась: какой-то священник удивительно благородным голосом читает молитву «Дарани». Оно-но Комати подивилась, но с равнодушным видом послала слугу узнать, и тот, разглядев, доложил: «Там в углу сидит монах, одетый лишь в соломенный плащ, а у пояса подвешена коробочка с кремнем и кресалом». Снова она прислушалась: голос его звучал так благородно и торжественно, не мог он принадлежать простолюдину, и подумала она, а вдруг это Сёсё-дайтоку? «Что-то он скажет?» – подумала она и говорит: «Я здесь, в этом храме, и очень мне холодно. Не одолжите ли мне одежду?» – и прибавила:
 
Ива-но ухэ-ни
Табинэ-во сурэба
Ито самуси
Кокэ-но коромо-во
Варэ-ни касанаму
 
 
Когда на скале,
В пути, приходится спать —
Так холодно.
Одежды монашеские
Не одолжите ли мне?[460]
 
   так сказала, а он в ответ:
 
Ё-во сомуку
Кокэ-но коромо ва
Тада хитохэ
Касанэба цураси
Идза футари нэму
 
 
У отринувшего мир
Монашеская одежда
Одна всего.
Не одолжить – жестоко.
Что ж, может быть, ляжем вдвоем?[461]
 
   так он сказал, и она тут же поняла, что это сёсё, и, поскольку они раньше часто беседовали, захотелось ей встретиться и поговорить с ним, пошла она к нему, а он скрылся, и нет его, будто погас. Искала она его по всему храму, но он снова убежал и скрылся. Этот пропавший священник достиг самого высокого духовного сана – содзё – и поселился в храме Ханаяма. У него были дети, рожденные в то время, когда он жил в миру. Старший сын служил в чине сёгэн[462] левого приказа и был допущен ко двору. И вот лишь прослышал он, что отец его живет в этом мире, попросил он матушку, та его отпустила, и он отправился к отцу, а тот сказал: «Сыну монаха тоже должно стать монахом», и сын также стал монахом.
   И такое стихотворение:
 
Орицурэба
Табуса ни кэгару
Татэнагара
Миё-но хотокэ-ни
Хана татэмацуру
 
 
Если срываешь цветок,
То к рукам пристает грязь.
Таким, как он растет,
Я подношу его
Буддам трех миров[463],
 
   тоже сложил содзё.
   Этот сын Ёсиминэ, дайтоку, против воли принявший сан, душой не был согласен со своим положением и в отличие от отца и в столицу хаживал, и отправлял любовные письма. Дочь одного человека, что был родственником этого дайтоку, семья готовила к служению во дворце, и отец неустанно пекся о ней. И вот тайно обменялись они с дайтоку клятвами. Слух об этом дошел до отца, и он жестоко бранил и дайтоку и дочь, запретил дайтоку появляться, и тот стал послушником в горном храме, даже словом не мог с ней обменяться. Прошло много времени, и вот старшие братья этой девушки, о которой шумела молва, поднялись в горы для свершения обрядов. Пришли они в дом, где жил этот дайтоку, рассказывали ему о том о сем, там и почивать легли, тогда дайтоку написал на воротнике одежды старшего брата девушки:
 
Сиракумо-но
Ядору минэ-ни дзо
Окурэнуру
Омохи-но хока-ни
Ару ё нарикэри
 
 
На пике горы, где находят приют
Белые облака,
Влачу дни свои.
Полным неожиданностей
Этот мир оказался[464]
 
   так написал, и брат этот, придворный третьего ранга приказа хёэ, ни о чем не подозревая, отправился в столицу. Сестра его, заметив написанное, верно, очень печалилась. А дайтоку достиг сана содзу и жил под именем Кёгоку-но содзу.

169[465]

   В давние времена человек, служивший в чине удонэри, отправился в страну Ямато, в храм Ова, гонцом с подношениями храму. В окрестностях Идэ из некоего красивого дома вышли женщины и дети и стали смотреть на путника. Одна недурная собой женщина стояла у ворот с пригожим ребенком на руках. Лицо этого ребенка было очень красиво, и, остановив на нем взгляд, удонэри сказал: «Принеси-ка сюда ребенка», и женщина подошла ближе. Посмотрел он вблизи, видит – истинная красота – и говорит: «Не выходи ни за кого другого. Будь моей женой. Вот вырастет он, и я вернусь. А это возьми на память», – сказал он, снял с себя пояс и отдал ей. Потом развязал пояс на ребенке, привязал к письму, которое было при нем, и велел нести его дальше. В этот год ребенку было всего лет шесть-семь. Этот кавалер был охотником до игры в любовь, потому так и сказал. А ребенок об этом не забыл, все время в памяти держал. И вот прошло лет семь-восемь, опять этот кавалер был назначен гонцом, отправился, как говорят, в Ямато, остановился в окрестностях Идэ, смотрит – впереди колодец. А там женщины набирают воду и так говорят[466]...

170

   Государственный советник Корэхира[467] в те времена, когда он был еще в чине тюдзё, служил по особым поручениям у ныне покойного сикибугё-но мия[468], постоянно бывал во дворце и часто вел разговоры с фрейлинами. Вот как-то был он послан с поручением из дворца, да простудился и очень страдал. В заботе о нем Хёэ-но мёбу[469] сама приготовила ему лечебное сакэ, закуски и послала ему. В ответ ей: «Очень обрадован вашим вниманием. Так мне неприятно, что я заболел», сказал он и:
 
Авояги-но
Ито наранэдомо
Харукадзэ-но
Фукэба катаёру
Вагами нарикэри
 
 
Хоть и не зеленой ивы
Ветвь,
Но весенний ветер
Подул, и уж перед ним клонюсь —
Таков я[470]
 
   так сложил. Хёэ-но мёбу в ответ:
 
Исасамэ-ни
Фуку кадзэ-ни я ва
Набикубэки
Но вакисугусиси
Кими-ни я ва арану
 
 
Краткое время
Дующий ветер
Клонить вас,
Выдержавшего осенние бури,
Не должен.
 

171

   Когда нынешний хидари-но отодо, левый министр[471], был в чине сёсё, он постоянно навещал Сикибугё-но мия. У этого принца служила дама по имени Ямато, и он обменялся с ней клятвами, дама же эта безудержно предавалась игре в любовь, и очень она ему нравилась и казалась занятной. Однако встречаться им было трудно, и Ямато:
 
Хито сирэну
Кокоро-но ути-ни
Моюру хи ва
Кэбури ва татадэ
Куюри косо сурэ
 
 
Неведомый людям
В глубине сердца
Горящий огонь.
Дым от него не встает,
А лишь слегка курится[472]
 
   так сложила. Ответ был:
 
Фудзи-но нэ-но
Таэну омохи мо
Ару моно-во
Куюру ва цураки
Кокоро нарикэри
 
 
На самом деле
Дым от горы Фудзи —
От непрестанного огня,
А если курится – от равнодушия
Сердца это[473].
 
   Но вот долго не приходил он, и она за это время извелась в ожидании. Уж что было у нее на уме – неизвестно, но она решила сделать вот что. Никого об этом не извещая, села в карету и отправилась во дворец. Остановила карету у ворот левого конюшенного приказа и подозвала проходившего мимо. «Как бы мне переговорить с сёсё-но кими?» – спрашивает. «Странно... Как же зовут ту, которой он понадобился?» – тихо проговорил тот и вошел. Еще один прошел и говорит то же самое[474], а потом другой вышел из дворца и сказал: «Наверно, он где-то во дворце. Но говорить с ним нельзя». Потом появился кто-то в верхнем одеянии, и, когда она стала настойчиво подзывать его, тот человек удивился и подошел к ней. «Здесь ли изволит быть сёсё-но кими?» – спрашивает она. «Здесь», – говорит он, и тогда она: «Есть у меня к нему неотложный разговор, передайте ему, что к нему пришли из дворца». – «Это очень легко. Но вы не забудете посредника? Очень грустно, когда встречаешь рассвет, а друга нет рядом» – так сказал этот человек и вошел во дворец. Очень много времени прошло, бесконечно долго она ждала его. Думала: «Видимо, и этот пропал, ничего не сказав сёсё. Что же теперь делать?» И тут он наконец появляется и говорит так: «Сёсё сейчас увеселяет особу императора, с трудом удалось с ним поговорить, и он сказал: кто же это ко мне пришел? Очень странно. Пойди узнай хорошенько – вот что он изволил сказать». Ямато отвечает: «По правде говоря, я из недостойных. Извольте передать, что я сама ему все поведаю». Тот доложил: «Вот что говорит эта дама». – «Уж не она ли это?» – подумал сёсё, очень ему это показалось и неловким и занятным. «Скоро приду», – велел он сказать, вышел и отправился к Хирохата-тюнагону[475], который был в это время в чине дзидзю, за советом. «Вот так и так. Как мне поступить?» Тогда в помещение левого приказа принесли из жилых комнат ширмы и циновки и там ее поместили. «Зачем вы это сделали?» – спросил сёсё, а она: «Очень неприятно мне, что...»[476].
   В доме принца Ацуёси даме по имени Ямато левый министр:
 
Има сара ни
Омохи идэдзи то
Синобуру-во
Косихики-ни косо
Васурэвабинурэ
 
 
То, что теперь
Обо мне не помните,
Терплю.
Но о любви
Забыть не могу и страдаю![477]
 

172

   Император Тэйдзи обычно совершал, паломничества в храм Исияма. Правитель этой провинции тревожился: «Народ устал, и провинцию ждет гибель». Дошло это до ушей государя, и он изволил распорядиться: «Будем полагаться на другие провинции». И все стали привозить и готовить к приезду императора в других провинциях, и он в другие места ездить изволил. Наместник Оми все вздыхал и трепетал: как это государь прослышал о таких словах, и, решив сделать вид, что ни о чем не догадывается, на побережье Утиидэ, по которому император должен был двинуться в обратный путь, воздвиг для него временное жилище такой красоты, какую редко в мире встретишь. Посадил прекрасные хризантемы, приготовил все к высочайшему приему. Сам правитель был очень напуган и спрятался, поместили там одного Куронуси[478]. Как раз следовал мимо император, и один из его приближенных говорит: «Почему это здесь Куронуси?» Император повелел остановить карету и спрашивает: «Зачем ты здесь?» И все стали его расспрашивать, а тот им всем отвечает:
 
Садзаранами
Мамонаку киси во
Арафу мэри
Нагиса киёкуба
Кими томарэ то ка?
 
 
С шумом набегающие волны
Быстро берег
Вымоют, верно.
Раз прибрежье чисто и красиво,
Может быть, ты соизволишь остановиться?[479]
 
   так сложил. Император нашел стихи превосходными, сошел, одарил всех, кто там был, а затем к себе вернуться соизволил.

173

   Однажды сёсё Ёсиминэ-но Мунэсада поехал по делам, и, когда он проезжал по Пятому проспекту, начался сильный дождь, и он встал, чтобы укрыться, в каких-то полуразвалившихся воротах. Заглянул внутрь – домик, крытый корой дерева хиноки, размером кэн в пять, а рядом кладовая, людей же не видно. Вошел он, огляделся: у лесенки цветет красивая слива. И соловей поет. Людей как будто нет, но через щель в занавеске приметил он какую-то даму высокого роста, в одежде светло-фиолетовой и ярко-алой поверх и с длинными волосами, и говорит она сама с собой:
 
Ёмоги охитэ
Арэтару ядо-во
Угуису-но
Хито ку то наку я
Тарэ-то ка матан
 
 
В плющом заросшем
Ветхом доме моем
Соловей
Поет, что кто-то придет,
Но кого мне ждать?[480]
 
   А сёсё:
 
Китарэдомо
Ихиси нарэнэба
Угуису-но
Кими-ни цугэё-то
Восихэтэ дзо наку
 
 
Вот пришел я,
Но не смею заговорить.
А соловей
Рассказать тебе о моем приходе
Учит меня в песне своей[481], —
 
   сказал он мягким голосом. Дама испугалась, ведь она думала, что кругом – ни души, и не могла вымолвить ни слова, опасаясь, что увидят ее жалкое состояние. Тогда он вошел на веранду. «Отчего вы молчите? Льет такой сильный дождь, пока не прекратится, я побуду здесь», – сказал он. Она отвечает: «Но вы здесь промокнете хуже, чем на проспекте, здесь ведь все так ужасно...» А было это в десятый день первого месяца. Через щель в занавеске подала она ему подушку для сидения. Он взял подушку и уселся. И занавеси и терраса были изъедены летучими мышами, целого места не было. Заглянул он внутрь: циновка и прочее были хорошие – в напоминание о прежних временах, но и они уже обветшали. Солнце понемногу заходило, и он тихо проскользнул к ней и не дал ей войти с террасы в дом. Дама уже раскаивалась, но что ей было делать, и говорить было бесполезно. Дождь лил всю ночь до рассвета, и только наутро небо немного прояснилось. Она хотела войти в дом, но он не пустил ее, сказав: «Побудь еще тут». Солнце поднялось уже высоко. Отец дамы никак не мог показать себя гостеприимным хозяином, мог угостить лишь отрока, сопровождающего сёсё, напоив его сакэ, а на закуску дав твердой соли. Для сёсё в своем обширном саду он собрал растущие там овощи, сварил их на пару, положил в чашку, а вместо палочек для еды наломал веток сливы в цвету. На лепестках цветов дама написала красивым почерком:
 
Кими-га тамэ
Коромо-но сусо-во
Нурасицуцу
Хару-но но-ни идэтэ
Цумэру вакана дзо
 
 
Вот молодые побеги, что я собрала
Для тебя,
Выйдя в весенние поля
И полы одежды
Промочив[482].
 
   Он увидел эти стихи, очень пожалел ее и стал есть. Она же лежала ничком, безмерно стыдясь. Потом сёсё встал, послал отрока, и тот вскоре привез в повозке множество всяких вещей.
   Сёсё надо было встретиться с одним человеком, и он, сказав: «Я скоро опять приду к тебе», вышел. И после этого он беспрепятственно ее навещал. Много яств ему в жизни пришлось отведать, но о том, что ему подали на Пятом проспекте, он вспоминал с удовольствием и радостью.
   Прошли годы и месяцы, сёсё пережил государя, которому служил, и, не желая видеть, как изменится век[483], он постригся в монахи. В дом той, прежней возлюбленной послал он монашескую накидку, чтобы она ее вымыла, и приписал:
 
Симоюки-но
Фуруя-но мото ни
Хиторинэ-но
Уцубусидзомэ-но
Аса-но кэса нари
 
 
Вот моя накидка из конопли,
Крашенная чернильным орешком,
В которой вкушаю одинокий сон
В старом жилище,
На которое падают снег и иней[484]
 
   так сложил.

Сноски

notes

1
   Император Тэйдзи – имеется в виду император Уда (867—931). Имя Тэйдзи принял по названию резиденции, в которой жил после отречения. Отрекся от престола 3-го дня 7-го месяца 9-го года Кампё (897 г.) в возрасте 31 года.
2
   Исэ-но го – подлинное ее имя неизвестно. Дочь губернатора провинции Ямато, Фудзивара Цугикагэ. Служила фрейлиной при дворе императрицы Ацуко, супруги Уда. Была фавориткой императора Уда и стала его супругой второго ранга. (Согласно кодексу Тайхорё, император имел несколько жен и в случае его отречения жены и фаворитки также удалялись от двора.)
3
   Кокидэн – одно из помещений внутри императорского дворца, резиденция матери императора, его супруги и дочерей.
4
   Эти две танка в том же виде приводятся в антологиях Госэнсю (951 г.), Исэсю (IX в.), Кампёгосю (IX в.). В антологии Кокинрокутё (IX—X вв.) и в исторической повести Окагами (XII в.) первая танка приписана императору, вторая – фрейлине Исэ.
5
   Следующий год – на самом деле постриг был принят через два года, в октябре 2-го года Сётай (899 г.).
6
   Осенью 900 г. (3-й год Сётай) экс-император побывал в горах Такано, Канэминэ.
7
   Из дворца – имеется в виду наследовавший Тэйдзи император Дайго (898—980).
8
   Сёсё, тюдзё – придворные чины правого и левого конюшенных приказов, несущие караулы во дворце и в качестве личной охраны сопровождающие императора во время выездов. По данным хроники императора Дайго за октябрь 7-го года Энги, с императором были посланы Аривара-но Томоюки и Фудзивара-но Накахира.
9
   Хинэ – местность в провинции Сэтцу (ныне префектура Осака).
10
   Дайтоку – первоначально относилось лишь к высшим чинам буддийского духовенства, затем стало употребляться по отношению к буддийским священнослужителям различных рангов.
11
   Танка помещена в антологии Синкокинвакасю (XII в.), 10, а также частично в Окагами, в разделе «Император Уда», где вместе с повествованием об этом приводятся вторая и третья строки танка. Танка содержит омонимическую метафору – какэкотоба: в выражении табинэ – «сон во время путешествия» содержится топоним Хинэ.
12
   Минамото Киёкагэ (884—950) – по некоторым данным, сын императора Ёдзэй.
13
   Сайсё – канцлер. Абэ Тосико и Имаи Гэнъэ, комментаторы Ямато-моногатари издания серии Нихон котэн бунгаку тайкэй, считают слово сайсё китайским вариантом слова санги – «государственный советник». Такэда Юкити полагает, что это скорее перевод на китайский слова дайдзин – «министр», а не санги, так как санги не входит в систему чинов. В чине сайсё Минамото находился с 925 по 939 г.
14
   Кёгоку-но миясудокоро (или миясундокоро) – букв, «правительница императорской опочивальни». Супруга императора Уда, Хомэко, дочь левого министра Фудзивара Тосихира.
   Впоследствии «миясудокоро» стало официальным наименованием фрейлин, прислуживающих в опочивальне.
15
   Чествовать императора – речь идет о чествовании по случаю шестидесятилетия императора-монаха Тэйдзи.
16
   В одну ветку – комментаторы Ямато-моногатари издания «Кокубундзосё» объясняют это выражение обычаем дарить подарки, прикрепленные к веткам сосны, вишни, сливы и т. д. По мнению Абэ Тосико и Имаи Гэнъэ, такая фразеология образовалась потому, что корзины, куда складывались подношения, обычно плели из веток сливы или ивы. (Вариант отрывка в другом списке – «в одну, в две ветки...».)
17
   Бородатые корзины... – Концы прутьев, из которых сплетены корзины, не были обрезаны и торчали наподобие колючей бороды.
18
   Тосико – придворная дама, дочь правителя провинции Бидзэн, Фудзивара Тиканэ.
19
   Танка приводится в антологии Кокинрокутё, 1 (раздел «Осенний дождь»), с пометой: «Автор неизвестен».
20
   Танка содержит аллегорию: корабли с одним парусом были невелики и во время волнений на море пришвартовывались к ближайшему берегу, пережидая бурю. Тосико намекает, что лишь в дни забот оказывается нужной адресату. С другой стороны, катакакэ-но фунэ («однопарусный корабль») в качестве дзё (поэтический прием, в работах А. Е. Глускиной называемый образным параллелизмом) обусловливает появление в стихе слов сиранами – «белые волны» и савагу – «шуметь».
21
   Танка содержит прием омонимической метафоры (какэкотоба), обыгрывая омонимы ито – «нить» и «очень», «весьма».
   Автор стихотворения выражает мысль, что помнит о Тосико не только в тревожное время, но и в благополучные дни.
22
   Речь идет о Ёсифуру (884—967), сыне Кацуита, внуке Такамура. В начале 3-го года Тэнкё (940 г.) он был послан на запад для усмирения мятежа, поднятого Фудзивара Сумитомо. В чине дайни, т. е. заместителя губернатора Дасайфу, военного округа на Кюсю, состоял с 945 по 950 г. Четвертый ранг получил в 5-м месяце 4-го года Тэнкё (941 г.).
23
   Сумитомо – Фудзивара Сумитомо (?—941). Во 2-м году Тэнкё (939 г.) на о-ве Хифурисима, в провинции Иё, поднял мятеж, который был подавлен в 941 г.
24
   Кимутада – Минамото Кимутада (889—948), сын Минамото Кунинори. Был известен как знаток изящных искусств, один из Тридцати Шести Бессмертных поэтов средневековья.
25
   Танка содержит омонимы: ми (в виде кими-га ми) – не только «корпус» (шкатулки), но и «ты», фута – «крышка», сэ – «низ» (шкатулки), но футатосэ – «два года», акэ – форма глагола «открывать» и «алый». Алый же – цвет одежд чиновников пятого ранга, которые адресату придется носить по-прежнему без надежды сменить его на цвет одежд чиновников четвертого ранга. Таким образом, иной смысл четырех последних строк стихотворения: «Два года мы не встречались с тобой. /Все еще цвет твой алый?/ А я думал, что уже нет». Слова фута, сэ, ми, акэ связаны со словом тамакусигэ («драгоценная шкатулка») по типу связи энго («связанные ассоциациями слова»).
   Танка приводится в сборнике стихов Кимутада – Кимутадасю, а также в антологии Госэнсю, 15, где повествуется, что Ёсифуру выразил Кимутада, недовольство в связи с тем, что его обходят повышением, и тогда Кимутада послал ему эту танка. Приводится также ответ Ёсифуру, отсутствующий здесь.
26
   Сэмбо-но кими – сын императора Дайго, принц Ясуаки (903—923), бывший наследный принц. Скончался в 21-й день 3-й луны.
27
   Тайфу – дочь придворного Минамото Тасуку. Служила у императрицы Сидзуко, матери Сэмбо-но кими, была его кормилицей. Пользовалась известностью как поэтесса.
28
   Императрица – речь идет об императрице Сидзуко (885—954), дочери Фудзивара Мотоцунэ, супруге императора Дайго. Была возведена в сан в 1-й день 4-й луны 1-го года Энтё (923 г.).
29
   Это повествование и танка приводятся в Окагами, в разделе «Император Мураками», а также в антологии Синтёкусэнсю, 14, с небольшими изменениями.
30
   Асатада-но тюдзё – Фудзивара Асатада (910—966), сын правого министра Садаката. Был искусен в игре на флейте и тростниковой дудочке (сё), один из «Тридцати Шести Бессмертных». В чине тюдзё состоял с 951 по 952 г. Существует поэтический сборник дома Асатада – Асатадасю.
31
   Танка приводится в Асатадасю, кроме того, помещена она в антологии Синсэйсайсю с авторством Фудзивара Корэтада и с заменой слова хаканаки на харукэки.
32
   Кавалер тоже... – то, что печалится дама, видимо, само собой разумеется.
33
   Танка приводится в Синтёкусэнсю с пометой: «Автор неизвестен».
34
   Гэму-но мёбу – личность ее не установлена. Мёбу – фрейлина.
35
   Накацукаса-но мия – сын императора Дайго, принц Канэаки (907—966).
36
   Путь сегодня прегражден – т.е. гадание показало, что день неблагоприятен для выходов из дома.
37
   Дворец Сага – дальняя резиденция императора Сага в провинции Ямасиро.
38
   Пруд Осава – пруд в окрестностях Сага.
39
   В танка обыгрываются омонимы: Сага – топоним и «чувство». В танка введен топоним Осава – название пруда в Сага. Этот топоним обусловливает появление в дальнейшем слова мидзу – «вода», однако использовано не это слово, а его омофон, входящий в архаическое слово мидзукуки – «послание», «письмо», а также «водоросли». То есть начало стихотворения может быть переведено так: «С Осава-/Пруда послания прекратились...» Сага означает еще и «чувство». Обе танка этого дана приводятся в собрании принца Мотоёси (Мотоёсимикогосю) как стихи Гэму-но мёбу, адресованные принцу. В Ямато-моногатари этот принц именуется «покойный хёбугё-но мия». Здесь, видимо, ошибка автора.
40
   Момодзоно-но хёбугё-но мия – принц Кацуаки (?—927). Погребальная церемония состоялась 24-го дня 9-й луны.
41
   Госпожа из Северных покоев (Кита-но ката) – супруга принца, дочь Тосихира.
42
   Танка содержит омонимы: хатэ – «конец» (осени) и название церемонии отпевания усопшего. Встречается в Сёкугосэнсю, 18.
43
   Гэму-но мёбу – см. коммент. 34.
44
   У плотины – плотина на реке Канагава.
45
   Авата – ворота Авадагути в левой части Киото.
46
   Танка содержит омонимы: кава – «река» и ка ва«он». Неверность возлюбленного часто сравнивалась с мелководьем (мелкая река – мелкие чувства), «стремнина» и «мелководье» могут обозначать соответственно глубокую и непрочную любовь.
47
   Фудзивара Тадафуса (?—928), один из «Тридцати Шести Бессмертных», знаток музыки, сочинял мелодии к песням саибара.
48
   Хронологически повествованию скорее соответствует дочь императора Дайго – Акико (918—980). Она была моложе Минамото Киёкагэ на 34 года.
49
   Две сосны, растущие рядом в Сумиёси (бухта Суминоэ), считаются символом долголетней супружеской верности. Танка помещена в Сюисю, 12.
50
   Автор стиха хочет выразить мысль: за это время твоим сердцем, видно, всецело завладела другая.
51
   Танка помещена в Синкокинсю, 13, приписывается дайнагону Киёкагэ.
52
   Фудзивара-но Тиканэ – сын Тадафуса, был искусен в музыке.
53
   Итидзё-но кими (?—913) – дочь принца Садахира, пятого сына императора Сэйва (850—889). Ее стихи помещены также в антологиях Госэнсю и Сюисю.
54
   Поэтесса намекает, что не хотела лишний раз напоминать кавалеру о его утрате.
55
   Нынешний господин – Фудзивара Токихира (871—909), бывший в чине левого министра. Его супруга – дочь Аривара Мунэяна. Сначала была женой дайнагона Фудзивара Куницунэ, затем, по преданию, ее похитил обманом его племянник Токихира.
56
   Император Ёдзэй-ин (877—884) – один из авторов антологии Госэнсю (ин – суффикс, обозначающий экс-императора, принявшего постриг).
57
   Содержание танка связано с преданием о девушке, утопившейся в пруду Сарусава, когда ее покинул возлюбленный (см. 150-й дан). Поэтесса сравнивает себя с этой девушкой. «... годы хоть и не прошли, но водоросли... стали видны» – считалось, что водоросли растут только в старых прудах, при этом водоросли – метафора волос утопившейся девушки. Офунэ хочет сказать, что и она, подобно той деве из легенды, собирается утопиться.
58
   Он – имеется в виду император Ёдзэй, отрекшийся от престола (см. коммент. 56).
59
   Стихотворение помещено в Госэнсю, 16, где его авторство приписано фрейлине Мусаси. Есть толкование, что Мусаси и Вакаса-но го – одно лицо, но эта гипотеза нуждается в дополнительных аргументах.
60
   Сукэ-но го – личность ее не установлена, так же как имя ее приемного отца.
61
   Сёсё – придворный чин ниже тюдзё, входивший в состав правого и левого конюшенных приказов.
62
   Фрейлина укоряет сёсё за то, что тот позабыл ее. «Забудь-трава» – растение, которое, по старинному народному поверью, обладает силой изгонять из сердца память о любимой.
63
   Идэха-но го – личность ее не установлена.
64
   Сикибугё-но мия – принц Ацуёси (887—930), четвертый сын императора Уда, имел привлекательную наружность. Был сведущ в музыке, отличался изысканным вкусом.
65
   В те времена любовные отношения между отчимом и падчерицей не считались предосудительными.
66
   Обана – китайский мискант.
67
   Личность ее окончательно не установлена. По одним данным, имеется в виду Сандзё-но миясудокоро, фаворитка императора Дайго, дочь удайдзина Фудзивара Садаката по имени Ёсико, ибо указанное лицо, т.е. супруга императора Сэйва, Фудзивара Такако, не может быть героиней повествования ввиду хронологических несоответствий.
68
   Молодые побеги – по обычаю, в 7-й день 1-й луны собирают побеги семи трав и варят из них похлебку, долженствующую оберегать от болезней и злых духов того, кто ее отведает.
69
   Кацура-но мико (?—954) – молочная дочь супруги императора Уда.
70
   Танка содержит игру слов: Кацура – женское прозвище и «лавр» – дерево, по преданию растущее на луне. Иногда это слово употребляется как метафорическое обозначение луны. Комментаторы отмечают, что, поскольку в то время обычно мужчина посещал женщину, а не наоборот, возможно, что первоначально в тексте было: «Сикибугё-но мия всей душой полюбил принцессу Кацура-но мико...».
71
   Рё-сёсё – Ёсиминэ Норимаса (915—957). В чине сёсё был с 936 по 945 г.
72
   В данной танка под травой подразумевается отправительница послания, под дубом – кавалер, тем более что касиваки («дуб») было в то время метафорическим обозначением придворных служб – приказов эмонфу и хёэфу, к последнему из которых был приписан Рё-сёсё. Танка содержит омонимы: ои – «расти» и «стариться», отсюда – второй смысл: «Хоть я состарюсь, мною ты не пренебрегай».
73
   Эта и предыдущая танка помещены в Сёкукокинсю, 12, как диалог между Гэму-но мёбу и Масамунэ Хэндзё. (Авторство Масамунэ Хэндзё, по мнению комментаторов, недостоверно.) В Какайсё, 10, автором ответной танка назван Ёсиминэ Накацура.
74
   Танка содержит омонимы: Сомэкава – «крашеная кожа», а также название местности в провинции Этидзэн. Кава – «река», с этим словом по типу знго связаны имеющиеся в тексте слова ватару – «переходить» и фукаса – «глубина». Ватару еще имеет значение «добиться успеха в любви». Иро – «цвет» означает также «любовь». Отсюда – второй смысл: «Не видя глубины чувства у той, кому я доверялся, собираюсь разорвать отношения». Танка помещена в Сёкугосюисю, 16, под авторством Ёсиминэ Мунэсада, но это, вероятно, ошибка.
75
   Второй сын императора Ёдзэй-ин – принц Мотохира (?—958).
76
   Пятую дочь – имеется в виду дочь императора Уда, принцесса Ёрико (895—936).
77
   По-видимому, это была дверь, ведущая из женских покоев в комнатку нуригомэ, служившую гардеробной, а иногда и спальней.
78
   Танка приводится в антологии Секугосэнсю, 15. Поэтесса хочет сказать: раз иссякла без причины твоя любовь, то с кем же мне говорить?
79
   Имеется в виду император Дайго (885—930).
80
   Удайдзин (правый министр) – Фудзивара Садаката (873—932), сын Такафудзи. Был искусен в игре на флейте и в стихосложении. Существует поэтический сборник Сандзёудайдзинсю. Его дочь Ёсико после кончины императора была замужем за принцем Ацуми, потом за Фудзивара Санэёри.
81
   В танка обыгрываются омонимы: мацу – «ждать» и часть топонима Мацуяма, хигураси – «закат дня» и «цикада». Из них складывается второй смысл стихотворения: «До заката дня ждала я и, подобно кукушке, плачу, что не пришел ты».
82
   Нэмугаку (Нэнгаку) – биография его неизвестна. Уход в горы был одним из средств познать «Путь Будды». В то время получили распространение обеты затворничества: в горы удалялись на определенный срок, например на 12 лет или 1000 дней. Иногда придворный, принявший постриг, часть времени проводил в горах, а в основном нес обычную службу во дворце.
83
   Сосна является символом долголетия.
84
   Здесь неясное место в тексте. Перевод дан по конъектуре Абэ Т.
85
   Танка помещена в Кокинсю, 15, с пометой: «Автор и заглавие неизвестны». Встречается также в Кокинрокутё, 5. Цитируется в Гэндзи-моногатари (гл. «Хабакиги»).
86
   Кайсё – имеется в виду Кайсэн, один из поэтов Госэнсю. Был близок к Ки-но Цураюки (868—946), Томонори (даты неизвестны) – составителям знаменитой антологии Кокинсю, авторам ряда произведений (например, «Дневник из Тоса» Ки-но Цураюки и др.).
87
   Имеется в виду гора Хиэ.
88
   Комментаторы допускают, что эта танка является переделкой стихотворения Осикоти Мицунэ, помещенного в антологии Кокинсю, 18.
89
   Обе танка помещены в Кокинрокутё, I (раздел «Туман»).
90
   См. коммент. 64.
91
   См. коммент. 80.
92
   Танка помещена в Синтёкусэнсю, 4, а также в сборнике правого министра третьего ранга (Сандзё-но отодосю), где сопровождается указанием: «В доме того же принца собрались друзья; за отдыхом и развлечениями он сорвал цветок оминаэси и поднес принцу».
93
   Минамото Мунэюки (?—939) – отец принца Корэтада, сын императора Комэй. По другой версии, отец принца Мотоясу, сын императора Ниммё. Один из «Тридцати Шести Бессмертных». Существует антология Мунэюкисю. Укё – «правая столица», одна из двух частей, на которые был разделен средневековый Киото. Укё-но ками – правитель Укё.
94
   Слово окицу – «открытое море» – образный параллелизм к названию бухты Фукэй. Автор танка сравнивает себя с водорослями на камне, погружающимися в волны, когда морской ветер уже не разбивает их о берег. Танка помещена в Синсэнсайсю, 14, с пометой: «Автор неизвестен».
95
   Танка помещена в Госэнсю, 4, с пометой: «Автор неизвестен».
96
   Танка приводится в Сёкугосэнсю, 13, и в сборнике Канэхирагосю, где авторство приписывается Гэму-но мёбу, пославшей эту танка императору Уда. В тексте имеются небольшие отличия. Комментаторы полагают, что основой для создания танка послужило стихотворение из Кокинсю, 17.
97
   Танка содержит омонимы: ору – «рвать», «ломать» и «пребывать», морасу — «течь» и «пропускать». Автор хочет сказать, что он столь ничтожен, что император не дарит его своей милостью (милость государя сравнивается с дождем) и не дает ему повышения по службе.
98
   Мицунэ – Осикоти Мицунэ, один из знаменитых поэтов Кокинсю.
99
   Танка содержит омонимы: цута – «плющ» и часть слова цутанаси – «плохой», «дурной». Токиха «вечнозеленый», «зелень» – цвет одежд чиновников шестого и седьмого рангов. Мицунэ был в седьмом ранге и жаждал получить пятый, предоставлявший право носить одежду цвета киновари.
100
   Танка содержит омонимы: иро – «цвет» и «любовь». Отсюда – иной смысл первых двух строк: «хоть и не любишь». В другом списке вместо коно хана («этот цветок») стоит название цветка унохана и часть у этого слова имеет значение «печаль». Поэтесса под цветком разумеет себя.
101
   Цуцуми-тюнагон – Фудзивара Канэскэ (877—933), один из «Тридцати Шести Бессмертных».
102
   Коконохэ – «девять слоев» – метафорическое обозначение императорского дворца. В топониме Оутияма также содержится слово ути – «дворец». Эта танка имеется в Синтёкусэнсю, 19, а также в Канэскэсю.
103
   Сайгу – священный сан принцессы Явако (?—959), дочери императора Уда. Во времена императора Дайго была главной жрицей храма Исэ. Такая жрица непременно назначалась в правление каждого императора.
104
   Танка содержит омонимы: Такэ – топоним и такэ – «бамбук», ёё – «множество коленцев бамбука» и «много веков».
   Ёёдзё к слову такэ.
105
   Один из братьев правителя Идзумо – личность его не установлена.
106
   См. коммент. 53.
107
   Прежний император – по-видимому, император Сэйва (850—880). В Ямато-моногатари прежним императором чаще именуется император Дайго, но в данном случае это было бы анахронизмом.
108
   Стонущий парус, который поднимают, отправляясь в море, символизирует горе и рыдания. Слова вата-но хара — «равнина моря» и хо – «парус» связаны по типу энго.
109
   Морофути – видимо, сын Фудзивара Мороцута. В тексте Морофути записано как Моромити – вероятно, ошибка переписчика.
110
   Тадаакира – имеется в виду Минамото Тадаакира (893—958); в чине тюдзё был в 934—951 гг.
111
   Под росой поэт разумеет себя, под вьюнком – юную девушку. Оку – «пасть» (о росе) в контексте означает «встреча». Миру – «видеть» – зд. означает «обменяться брачными обещаниями». «Лучше бы нашей встречи не было, ведь столь быстротечна жизнь» – так современные комментаторы толкуют смысл этого стихотворения. Первые три строки совпадают с танка в Синтёкусэнвакасю, 13, автором назван Минамото Мунэюки.
112
   В слове омохи – «любовь», «думы о любимой» содержится слово хи – «огонь», «свет» (от светлячка). Стихотворение помещено в Косэнвакасю, 4, с пометой: «Автор неизвестен». Во вступлении к танка говорится: «Кацура-но мико повелела поймать светлячка, и девушка, поймав его в рукав кадзами...».
113
   Тосико была младшей сестрой дайнагона Минамото Киёкагэ.
114
   Стихотворение помещено в Синтёкусэнсю, 18, под авторством того же Минамото Киёкагэ.
115
   Заключительная фраза скорее всего принадлежит автору-составителю, а не переписчику.
116
   Монах Эсю – неизвестная личность. Некоторые комментаторы считают, что имеется в виду Нобумаса либо Эхидэ.
117
   Стихотворение содержит какэкотоба: симо – «иней» и симо – «низ». Самоуничижение поэта объясняется тем, что пишет он благородной, высокопоставленной даме.
118
   Хида – местность, из которой приглашались плотники для подрядов на работы в столице.
119
   Стихотворение приводится в Кагэро-никки.
120
   Стихотворение содержит омонимы: хи – «день» и «солнце», отсюда – иной смысл четвертой строки: «Этот день близок».
121
   В танка обыгрываются омонимы: амэ-но сита – «мир», «Поднебесная» и «под дождем»; нурэкоромо – «промокшая одежда» и «незаслуженные обвинения». Второй смысл стихотворения: пока мы живем в этом мире, приходится терпеть незаслуженные обвинения. Слова нурэ – «промокший» и амэ – «дождь» связаны по типу энго.
122
   Цуцуми-но тюнагон – см. коммент. 101.
123
   Дочь – Фудзивара Кувако.
124
   Дзюсан-но мико – тринадцатый принц Акитоси (924—990), сын императора Дайго.
125
   Стихотворение помещено в Канэскэсю, а также в Кокинрокутё, 2, и в Госэнсю, 15.
126
   Хэйтю – Тайра Садафуми (?—923) – знаменитый поэт и придворный кавалер, его стихи послужили основой для создания Хэйтю-моногатари («Повести о Хэйтю»).
127
   Канъин-но го – историческое лицо времен Энги (901—923). Ее танка включены в Кокинсю.
128
   Стихотворение основано на игре омонимами: симо – «иней» и «низ», т. е. иносказательно «я сам», оки – «ложиться» (об инее) и «бодрствовать», кохи – «любовь», а часть этого слова хи – «солнце». Все перечисленные выше слова – «иней», «ложиться», «солнце» – связаны типом связи знго. Поэт намекает на свои слезы, которые сравнивает с инеем, падающим каплями росы на восходе солнца.
129
   Стихотворение по принципу построения тропа отчасти повторяет предыдущее. Сирацую – «белая роса» – дзё к слову оки – «падать» (о росе). Исо-но ками – макура-котоба к слову фуру («старый»), здесь тоже употребляется в значении «старый».
130
   Ёдзэйин-но итидзё-но кими – см. коммент. 53.
131
   Стихотворение выражает ту мысль, что сущность любви (иро) нельзя постичь, не проверив глубину чувства.
132
   Прежний император – Уда-тэнно.
133
   Кои – женский придворный чин, личность женщины неизвестна.
134
   Стихотворение помещено в Канэхирагосю, а также в Синкокинсю, 11.
135
   Сайин-но мико – принцесса Кимико (?—902), дочь императора Уда. С 893 г. до смерти была в сане жрицы сайин в храме Камодзиндзя.
136
   Танка помещена в Сёкукокинсю, 8.
137
   Стихотворение содержит омонимы: кику – «хризантема» и «слышать», образующие второй смысл последних строк: хоть и получаю о вас известия, но могу ли увидеть вас? Слова «мой дом» (вага ядо), «чужбина» (ёсо), «государь» (кими) связаны по типу энго.
138
   Кайсэн – см. коммент. 86.
139
   Стихотворение помещено в Синсюисю, 19.
140
   Сайин – см. коммент. 135.
141
   Стихотворение основано на омонимах: э – «ветка» и «родство», симо – подчеркивающая частица и «иней». Сайин упрекает отца в том, что он неодинаково относится к ней и к ее сестрам и братьям.
142
   В стихотворении обыгрываются омофоны: оки – «иметь», «класть» и оки – «открытое море», урами – «ревность» и «смотреть на бухту». Иной перевод танка: хотя, словно глубины морские, глубоки мои чувства, все же есть такие люди, что ревнуют меня к другим. Император хочет сказать, что его дети напрасно ревнуют его друг к другу, всех он любит одинаково. Оки – «открытое море» и ура – «бухта» – энго к ватацуми («гладь моря»). Стихотворение с пометой «Автор неизвестен» помещено в Сюисю, 15, а также в Кокинрокутё, 4, с небольшими изменениями в Канэхирагосю.
143
   Саканоэ-но Тохомити – личность его неизвестна.
144
   По другим спискам, вместо муси – «цикада».– сика – «олень».
145
   Укё-но ками – точно личность его не установлена.
146
   Танка содержит омонимы: сиори – «заломленная ветка» (чтобы можно было найти обратный путь) и «терпеть дурное обращение».
147
   Стихотворение встречается в Сёкугосюисю, 18 (четвертая строка гласит: наки ё то кикэдо).
148
   Канэмори – Тайра Канэмори (?—990), в чине помощника правителя Этидзэн находился с 950 по 961 г., один из «Тридцати Шести Бессмертных» поэтов средневековья. Существует домашний поэтический сборник Канэморисю.
149
   Хёэ-но ними – дочь министра Фудзивара Канэсигэ. Ее стихи имеются в Госэнсю.
150
   Стихотворение с небольшими изменениями встречается в Госэнсю, 13.
151
   Танка помещена в Госюсю, 13; третья строка: аянакумо.
152
   Тайра-но Накаки (?—930) – наместником Оми был, видимо, в 915– 922 гг. О дочери ничего не известно.
153
   Стихотворение включено в Госэнсю, 16, где обозначено как посланное кавалером, встретившим в провинции даму, с которой он некогда служил в одном дворце. Приводится также ответ женщины.
154
   Канъин – сын императора Сэйва, принц Садамото (884—909).
155
   В стихотворении девушки, дочери третьего сына Канъин, шутливо сравниваются с демонами. Подобное сравнение есть в Исэ-моногатари, 60. Танка помещена в Сюисю, 9, с предисловием: «Услышав, что в Мити-но куни уезда Натори, в Куродзука, у Канэскэ есть много дочерей, Канэмори...»
156
   Танка содержит омонимы: идэ – «колодец» и Идэ – название местности, славящейся красивыми деревьями ямабуки и пением лягушек. Поэт выражает опасение, что красота девушки со временем увянет, а ему приходится ее покинуть. Видимо, стихотворение представляет собой парафраз танка из третьего свитка Кокинсю.
157
   В стихотворении, в 3-й и 4-й строках, в словах сигана тори-номи юкэба содержится название источников: Натори-но мию.
   Поэтесса упрекает Канэмори, что он уехал в столицу и не подает о себе вестей. Слово ато – «след» – энго к слову тори – «птица». Танка имеется в Сюисю, 7.
158
   В этом стихотворении-ответе также содержится топоним Натори-но мию (4-я и 5-я строки). Кроме того, в слово сунадори – «рыба» входит тори – «птица» (слово из танка дамы).
159
   Канэмори намекает на свою возможную кончину от печали. Примечательно, что этот дан, создававшийся, по-видимому, при жизни Канэмори, включает танка прежних лет.
160
   В танка обыгрываются омонимы: уса – «печаль» и Уса – название местности в Цукуси (печаль не покидает – не покидаю Уса).
161
   Годзё-но го – дочь Фудзивара Ямакагэ.
162
   Подтекст фразы: император все свое время отдает фрейлине из Кавара-но ин.
163
   Танка содержит омонимы: фудзи – «глициния» и фути – «стремнина». Уже говорилось, что стремнина и мелководье обозначают соответственно истинное и мимолетное чувства. Отсюда – второй смысл танка: чувства измельчали, взять хотя бы привязанность императора, еще недавно казавшуюся такой глубокой. (Ср. также иро – «цвет» и «любовь» в ответной танка.)
164
   Носан – данных о ней нет. Дзодзо (891—964) – сын Миёси Киёюки, о нем имеются сведения как об искусном лекаре.
165
   Танка обыгрывает метафоры: буря в горах – гнев родителя, ветка – возлюбленная. Примечательна также игра омонимами: ура митэ – «смотреть на бухту» и «сожалеть», «ревновать», набику — «клониться» (о ветке) и «подчиняться».
166
   Танка использует омонимы: тацу – «вставать» (о тумане, дымке) и «покидать», «уходить».
   Харугасуми – «весенняя дымка», видимо, метафорическое обозначение самой дамы.
167
   Нанъин-но горо – неизвестное лицо, так же как и последующая Иё-но го.
168
   Сокёдэн – резиденция фаворитки императора Дайго, Минамото Явако.
169
   В стихотворении обыгрываются омонимы: утито – «говоришь, что внутри (во дворце)» и «вовне», «за стенами», каку – «говорить» и «понимать иначе», «видеть второй смысл». «Занавески» – занавески паланкина, в котором дама собиралась отправиться во дворец.
170
   В танка употреблены омонимы: ики – «жить» означает еще и «идти». Отсюда – второй смысл: «Ах, как тяжко мне уходить».
171
   Японский текст в этом месте неясен. Комментаторы предлагают конъектуры с помощью разных списков памятника.
172
   Тиканэ – см. коммент. 52.
173
   Инаохосэ – птица из семейства куликовых. Это слово звучит как ина, охосэ – «нет, обманулась».
174
   Танка обыгрывает омонимы: хима наки – «беспрестанно», «всегда» в «нет пробоин», «нет щелей»; т.е. второй смысл таков: «В доме моем я о тебе беспрестанно с любовью помышляю...»
175
   Бива-доно – Фудзивара Накахира (875—945), третий сын Мотоцунэ, был в чине садайдзина.
176
   Танка использует омонимы: нара – название дерева, тоже разновидности дуба, и нараси – «привыкать», кроме того, нара-но ха — «лист нара» представляет собой дзё к нараси – «привыкать».
177
   Танка помещена в Госэнсю, 15.
178
   Тадабун – Фудзивара Тадафуми (873—947), государственный советник.
179
   Сын – Фудзивара Сигэмоти.
180
   Каригину, утики – виды нарядных одежд.
181
   Нуса – жертвоприношения богам, дабы обеспечить благополучное путешествие и возвращение.
182
   Из части второй и третьей строк танка яма мо моротомо-ни складывается слово ямамомо – «горный персик».
183
   Танка связана с поверьем: кто видит во сне, как ночью ловят форель, тот любим. Говоря о стремнине, Гэму-но мёбу намекает на силу своего чувства.
184
   Танка содержит омонимы: мумая – «станция» и «вот сейчас».
185
   Детей и младших братьев особо высокопоставленных придворных содержали во дворце, чтобы готовить к придворной службе.
186
   Обряд посвящения (гэмпуку) – обряд, после прохождения которого юноша считался взрослым мужчиной.
187
   Куродо – приближенный императора, нечто вроде управителя, занимавшийся секретной документацией, а впоследствии ведавший и одеждой императора, его трапезами, церемониалом и т. д.
188
   Танка помещена в Синтёкусэнсю, 17, где указано, что она написана Сандзё-удайдзину, правому министру, от Канэскэ.
189
   См. коммент. 80.
190
   Сходная танка помещена в Гэндзи-моногатари.
191
   Танка встречается в Госэнвакасю (свиток 1). В предисловии сообщаются отсутствующие здесь детали: наступила следующая весна, но дерево не расцвело. Кроме того, стихотворение помещено в Канэскэсю.
192
   Куродо – см. коммент. 187.
193
   Стихотворение помещено в Кокинсю, 8, и в Канэскэсю, автор – Канэскэ. Юки – «снег» имеет омоним юки – «уезжать», «уходить». Манимани означает «постепенно» и «в то время, когда...», таким образом, складывается иной смысл четвертой строки: «Теперь, когда ты уезжаешь...»
194
   Ёситанэ – Минамото Ёситанэ, внук императора Сэйва.
195
   Танка содержит частичные омонимы: намида – «слезы» и нами – «волна». Нами, кава и тидори – «волна», «река» и «кулик» – слова, составляющие комплекс энго.
196
   Танка помещена в Сёкугосэнсю, 12.
   Акаси – название бухты, означает также «встречать рассвет», яку – «жечь» и «сгорать от любви».
197
   Танка содержит ссылку на сюжет известной повести Такэтори-моногатари. Героиня повести хотела покинуть приемных родителей тоже в ночь полнолуния, 15 августа, и вернуться к своему народу, обитающему на луне. Особую тонкость придает этой танка то обстоятельство, что имя принцессы – Кацура – является метафорическим обозначением луны. В сочетании кими ва кими-ни то кими означает «ты» и «государь», т. е. император Тэйдзи, отец принцессы Кацура. Ёё имеет три значения: 1) «коленца бамбука» (прекрасную Кагуя-химэ, героиню Такэтори-моногатари, нашли в бамбуке); 2) «ночи»; 3) имитация плачущего голоса; все эти три омонима создают сложную смысловую игру в танка.
198
   Дансэй – принц Нориаки. Дансэй – чин, надзирающий за порядком и соблюдением правил.
199
   Танка встречается в Синсэндзайсю, 11.
200
   Танка построена на игре слов: укимиру – «плавучие водоросли» и «смотреть печально». Отсюда – второй смысл: печально будет, если мы снова встретимся и зашумит о нас молва. Коридзума – топоним и коридзу – «опрометчиво», «не проверив на опыте». Кадзуку («погружаться»), миру («водоросли»), Коридзума-но ура (бухта Коридзума) связаны по типу энго.
201
   Нанъин-но кими – принц Корэтада.
202
   Возможно, что стихотворение было сложено уже после смерти отца.
203
   Суэнава-но сёсё – Фудзивара Суэнава (?—914), сын Тисигэ. Его танка встречаются в Синкокинсю и в Синсюисю. Он был также известен искусством соколиной охоты.
204
   Императрица – Сидзуко. Она умерла в 954 г., явно позже создания Ямато-моногатари. Эпитет «покойный», видимо, добавлен позднейшим переписчиком.
205
   Гон-тюнагон-но кими – Фудзивара Ацутада (906—943), сын Тосихира. Один из «Тридцати Шести Бессмертных», искусный музыкант, игравший на бива. Существовал сборник его танка Ацутадасю.
206
   Танка помещена в Госэнсю, 10.
207
   Комментаторы Абэ Тосико и Имаи Гэнъэ предполагают, что посылкой фазана (кидзи) Ацутада хотел сказать ей, что «не придет» (кодзи).
208
   В танка обыгрываются омонимы: кари – «охота» и кари – «временный», «обманный». Отсюда – второй смысл: «Не думала я, что наши встречи временны».
   Курикома – гора, знаменитая изобилием фазанов, там часто устраивалась соколиная охота. Танка помещена в Кокинрокутё, 2 (раздел «Фазаны») (две последние строки иные), а также в Фумокусё, 20 (раздел «Горы»), с припиской: «Автор неизвестен».
209
   Танка обыгрывает омонимы: мору – «течь» и мору – «охранять»; кахэсадзарамаси – «не стала бы менять» комментаторы связывают с уракаэсанай – «не предает», «не обманывает» и каэсанай – «не уходит домой», «не покидает».
210
   Укон хочет сказать, что нарушившего клятву могут наказать боги. Танка помещена в Сюисю, 14, Кокинрокутё, 5 (раздел «Клятвы»). В некоторых книгах приписывается Цураюки.
211
   Министр Персикового сада – Фудзивара Мороудзи (913—970), сын Тадахира, занимал пост министра с 944 по 955 г.
212
   В этой танка три первые строки представляют дзё к слову мунасики – «напрасный».
213
   Дайнагон – Фудзивара Акитада (898—965), сын Тосико, правый министр, в чине дайнагона (чин, предшествующий правому министру) с 948 по 958 г.
214
   Хёго-но дзо – чин оружейного приказа третьего ранга.
215
   В танка обыгрываются омонимы: юки – «снег» и юки – от юку – «идти», «уходить». «И все больше, – хочет сказать поэтесса, – растет твое ко мне равнодушие».
216
   Название уезда Муро означает «чулан», «комната».
217
   Слово фусума теперь означает раздвижную дверь, раньше обозначало вид одежды, позднее – одеяло. Слово фусу имеет значение «лежать». Второй смысл последних строк танка: «Как жаль, что не могу лежать с тобой».
218
   Сури-но кими – личность ее неизвестна. Видимо, ее отец или брат ведал ремонтными работами (сури).
219
   Глава правого конюшенного приказа (мума-но нами, ума-но ками) – его личность не установлена.
220
   В танка обыгрываются омонимы: ката – «путь» и ката – «способ», т.е. «Как грустно, что нет к тебе пути».
221
   Адзиро – верша для ловли рыбы. Танка кроме Ямато-моногатари помещена в Сюисю, 17.
222
   Автор танка хочет сказать, что он не ходит ни к какой другой даме. Удзи – название местности, славящейся обилием рыбы. Кроме того, удзи – «род», «племя», т. е. «Если не знаешь, то спроси у кого-нибудь из моих домашних».
223
   Непонятно, от чьего имени написана эта танка. Хотя по тексту она приписана кавалеру, ее содержание скорее позволяет предположить авторство дамы. В названии Афусака присутствует глагол афу – «встречаться», т. е. в танка употреблено какэкотоба. Кроме того, обыграны омонимы: тацу – «вставать» (о тумане) и «уходить». Иной смысл танка: «Ты говоришь, что уже рассвело и надобно мне спешить домой, покинув место нашей встречи. И вот я ушел. Ты никому о нас не рассказывай».
224
   Киэнаму – «таять» и кахэру – «уходить домой» стягиваются в киэкахэру – «любить до смерти».
225
   Асагахо (асагао) – «утренний лик» – название вьюнка, содержит слово као – «лицо», т.е. «хотела бы я взглянуть на твое лицо, чтобы проверить, правдивы ли твои слова».
226
   По толкованиям некоторых комментаторов, две последние строчки означают: ведь, помимо вас, все может быть лишь пустой оболочкой.
227
   Хёбугё-но мия – принц Мотоёси (890—943), сын императора Ёдзэй. Существует императорский сборник Мотоёсими-когосю. Мотоёси известен своими талантами в изящных искусствах.
228
   Курэтакэ – бамбук из Курэ – принятое метафорическое название высокородных аристократов. Ё – «коленца бамбука», а также «ночь». Фуси – «коленца бамбука» и «времяпрепровождение». Отсюда – второй смысл: «Если нам предстоят всего одна-две ночи, то такое времяпрепровождение напрасно».
229
   Правый министр третьего ранга Фудзивара Садаката был в чине тюдзё с 906 по 913 г.
230
   Видимо, Садаката был назначен гонцом с подношениями от императора синтоистским божествам ками по случаю празднества в храме Камо-дзиндзя.
231
   Танка помещена в Сюисю, 19, последние две строки изменены, а также в Кокинрокутё, 5 (раздел «Веера»), с небольшими изменениями. С наступлением осени и приходом осеннего ветра веерами переставали пользоваться. В это время посылка веера была плохой приметой и предвещала разрыв отношений. Но поскольку кавалер уже оставил даму, она и говорит, что примета не может ее испугать.
232
   Танка помещена в Сандзёудайдзинсю, пятая строка «цураки нарикэри», а также в Кокинрокутё, 5 (раздел «Веера»), с небольшими изменениями.
   Автор хочет выразить ту мысль, что он обратился к даме с просьбой, не зная о существовании такой приметы, и раз она не отказала ему и прислала веер, то именно от нее исходит инициатива разрыва, что очень горько для него.
233
   Гон-тюнагон – Ёситада. Тюнагон – придворный чин ниже дайнагона (см. примеч. 213). Гон и маса – два различных звания внутри этого чина. Обязанности дайнагона и тюнагона сходны; в частности, в них входила охрана государственных тайн.
234
   Хидари-но Оидоно-но ними – видимо, речь идет о дочери Фудзивара Тадахира (880—949), который занимал пост хидари-но оидоно (левого министра) с 924 по 936 г.
235
   Танка встречается в Госэнсю, 8, а также в Ёситадасю с несколько иным текстом, кроме того, в Кокинрокутё, 1 (раздел «Конец года»). Танка со сходным содержанием имеется в Гэндзи-моногатари.
236
   Танка помещена в Госэнсю, 13, и в Ёситадасю. В Сюисю, 11, несколько отличаются первая и пятая строки.
237
   Танка включена в Госэнсю, 12, и Ёситадасю.
238
   Сайгу-но мико – имеется в виду принцесса Масако (910—954), дочь императора Дайго. Сайгу-но мико – жрица в храме Исэ. Масако стала жрицей в 931 г., когда Ёситада было 26 лет, а ей – 22 года.
239
   Танка содержит выражение кахи наку – «нет раковин», имеющее омоним со значением «бесполезно», «напрасно». Таким образом, складывается второй смысл танка: «любить напрасно». Первые три строки представляют собой дзё к этому выражению. Слова «море Исэ» и сайгу – «жрица» – «связанные слова», энго. Танка помещена в Кокинрокутё, 5, автор – Ёситада, в Госэнсю, 13, две последние строки несколько иные. В Ёситадасю две последние строки гласят: има ва нами ситэ кахи ка арубэки – «Что теперь ни делай, все напрасно».
240
   Накацукаса-но мия – принц Нориаки (?—987), сын императора Дайго.
241
   Сандзё-удайдзин – отец покойной супруги Нориаки, Фудзивара Садаката.
242
   Сахёэ-но ками-но кими – Фудзивара Моромаса (920—969). Имел ранг садайдзина – левого министра. На посту главы левого конюшенного приказа находился в 947—953 гг.
243
   Танка содержит омонимы: кахэру – «высиживать» и «оставлять», «покидать», «возвращаться домой». Сумори означает «остаться в гнезде, чтобы высиживать еще не вылупившихся птенцов», а также «сторожить заброшенное место», т. е. второе значение стиха: «Остался бы ты в гнезде, чтобы высиживать птенцов».
244
   Танка содержит омонимы: кахи – «яйцо» и кахи – «толк», «смысл». Таким образом, танка означает еще: «Нет смысла оставаться».
245
   Сикибугё-но мия – принц Ацуми (893—967), сын императора Уда, единоутробный брат императора Дайго, интересовался музыкой.
246
   Сайгу – принцесса Явако, единоутробная сестра принца Ацуми (см. 103).
247
   Танка содержит омонимы: фуриниси – «шел», «падал» (о снеге) и «постарела», юки – «снег» и «уходить», Коси – название провинции, где находится гора Сираяма, и «приходил», т. е. «Ко мне, постаревшей, он совсем перестал приходить». Приводится в Госэнсю, 8, и в Кокинрокутё, 2, в разделе «Горы», с небольшими изменениями.
248
   Эта фраза, видимо, принадлежит переписчику. Под книгой, вероятно, имеется в виду текст, с которого делался список.
249
   Хидари-но отодо (левый министр) – Фудзивара Санэёри (900—970). Был в этом чине с 947 по 967 г.
250
   Танка основана на игре омонимов: ката – «сторона», «путь», «направление» и «залив». Ура — часть слова ураямасий («чувствовать зависть») – означает «бухта». Ватацуми – дзё к слову ура.
251
   Окиотодо – Фудзивара Тадахира (см. коммент. 234). Его супруга – Есико, дочь императора Уда, мать Санэёри. Скончалась 4-го дня 4-й луны 925 г. (3-й год Энтё).
252
   Какурэ – «скрыться» (о луне) и метафорическое «скончаться». Кагэ – «свет луны» и «тень», «облик», «силуэт». Слова какурэ, цуки, мэгури, кагэ составляют энго. Танка встречается в Сёкугосэнвакасю, 18.
253
   Хидари-но отодо (см. 249) – Фудзивара Санэёри.
254
   Разрешены цвета – для ношения одежд ярко-лилового, алого и других цветов после окончания траура требовалось специальное разрешение императора.
255
   Ацуко (885—954) – старшая сестра Тадахира, супруга императора Уда, дочь Фудзивара Мотоцунэ.
256
   Разрешенные цвета тоже напоминают Тадахира об утрате, так как этим разрешением он обязан императору Уда, отцу покойной жены.
257
   Тюбэн – чин между сёнагоном и советником.
258
   Автор хочет сказать, что если бы кленовые листья обладали душой, то не осыпались бы до приезда императора. Танка помещена в Сюисю, 17, а также в Окагами, в разделе «Старинные повести» (Фурумоногатари), вторая строка: момидзи-но иро мо.
259
   Суэнава-но сёсё – см. коммент. 203.
260
   Танка помещена в Синсюисю, 2, а также в Фумокусё, 6.
261
   Камори-но сукэ – должность придворного, в чьи прерогативы входило дворцовое строительство, оборудование дворца, уборка помещений.
262
   Танка помещена в Синкокинсю, 8.
263
   Коноэ – ворота, находящиеся к востоку от императорской резиденции, вторые по счету с севера.
264
   Суэнава умер в марте 919 г. (19-й год Энги).
265
   Сакаи-но Хитодзанэ (?—917). Его танка есть в Кокинсю.
266
   Название местности в Киото, в районе Фусими.
267
   Автор танка хочет сказать, что не может быть уверен в своем возвращении домой, ибо болезнь подтачивает его силы. Танка помещена в Кокинрокутёсюи.
268
   Момосики (момосики-но – макура-котоба) означает «придворные всех рангов» и «множество». Хи в слове омохи («любовь») означает «алый». Танка помещена в Сёкугосэнсю, 11, Кокинрокутё, 5, с некоторыми изменениями, в Хэйтю-моногатари, 38.
269
   В то время Хэйтю занимал пост младшего управителя правого конюшенного приказа.
270
   Ама имеет значение «небо» и «монахиня», сора – «небо» означает также «пустой», «никчемный», эти два ряда соединяются воедино словосочетанием Ама-но кава – Небесная река, Млечный Путь, т. е. «Слышала я, что река Монахинь – пустое дело, но из глаз моих льются слезы». Намида – «слеза» – энго к слову «река». Танка встречается в Хэйтю-моногатари, 38.
271
   Последние две строки танка означают: надобно ли было становиться монахиней (ама-но кава – «река» и ама – «монахиня»). Слова намида – «слеза», нагарэ – «течение», хаяку – «быстро», кава – «река» связаны по типу энго. Танка встречается в Хэйтю-моногатари, 38, в Кондзяку-моногатари, 30 («Повесть о том, как женщина, повстречавшая Хэйтю, приняла постриг», № 2).
272
   Этот дан имеется в Хэйтю-моногатари и Кондзяку-моногатари.
273
   Сигэмото-но сёсё (?—931) – сын дайнагона Фудзивара-но Мотоцунэ.
274
   Танка имеется в Синкокинсю, 14.
275
   По народному поверью, болезнь насылают вселившиеся в человека духи.
276
   Монахи в те времена часто выполняли роль лекарей.
277
   Танка встречается в Госэнсю, 12, Кокинрокутё, 2 (раздел «Горы»), в Кондзяку-моногатари, 30.
   Курама (название горы) имеет омоним кура, что значит «темный». Тадо-фу («плутать», «искать на ощупь») – энго к слову кура. Сумидзомэ – «цвет туши» – цвет одежды монахов-послушников, здесь используется как дзё к слову кура.
278
   Угуису («соловей») – аллегорическое обозначение дамы, в то же время созвучно выражению уку [намида-ни] хидзу, т. е. «в унынии заливаться слезами». Говоря «голос соловья», автор имеет в виду послание, полученное от возлюбленной.
   Танка помещена в Кондзяку-моногатари, 30.
279
   Танка помещена в Кондзяку-моногатари, 30.
280
   Танка помещена в Сикасю, 7, Кондзяку-моногатари, 30.
281
   Хёбугё-но мия – принц Мотоёси (см. 227).
282
   Танка помещена в Мотоёсимикогосю, содержит омонимы урами – «упрек», «обида», «ревность» и «любоваться бухтой».
283
   Танка помещена в Синтёкусэнсю, 14, и в Мотоёсимикогосю.
284
   Танка содержит омонимы: Сэки в топониме Сэкикава и форма глагола сэку – «препятствовать», ивама – «расщелина между камнями» и «в то время, что говоришь», «пока даешь о себе знать», мидзу – «вода» и «не видеть». Второй смысл стиха складывается из этих намеков: «Если возникнут препятствия, то не станешь говорить со мной и видеться». Имеется в сборнике Мотоёсимикогосю.
285
   Танка содержит омонимы: идзу – «когда» и «выходить», т.е. «Когда ты покажешься?», помещена также в Мотоёсимикогосю.
286
   Танка имеется в Мотоёсимикогосю и Канэскэсю.
287
   Танка помещена также в Мотоёсимикогосю.
288
   Танка содержит омонимы: токи ва – «время» и «вечнозеленый», аки – «осень» и «пресыщение». Поэтесса хочет сказать, что сама подобна горам с вечнозелеными деревьями, о которых осень забыла; пресытившись ею, забыли и ее.
289
   Танка содержит омонимы: фуру – «проходить» (о времени), «жить» и «идти» (о дожде), самидарэ – майский дождь и мидарэ – «смятение», амэ – «небо» и «дождь», Кумои – «колодец облаков» и аллегорическое обозначение дворца. То есть «Как бессмысленна жизнь, если век проходит во дворце, вдали от тебя. И сердце в таком смятении». Все эти слова, включая ё – «ночь» и хи – «день» – энго к слову амэ – «дождь».
290
   В танка обыгрывается слово фурэба («льет») в двух значениях: к себе дама относит «громко рыдать» (фуритатэтэ наку), к принцу значение «жить». «Ты живешь, и голос твой во дворце слышится»; «Я громко рыдаю, и тебе во дворце голос мой слышен».
291
   Нанъин-но имагими – кроме того, что сообщается в дане, о ней ничего не известно.
292
   Укё-но ками – см. примеч. 93.
293
   Найси-но кими – дочь Тадахира, Такако. Супруга принца Ясуаки, после его кончины, в царствование императора Судзаку, была придворной дамой в чине сёни третьего ранга, т. е. выполняла обязанности главы фрейлин.
294
   Хёэ-но каму-но кими – Моротада, младший сын Тадахира. Его детское имя (до прохождения обряда посвящения) было Аягими, глава левого конюшенного приказа.
295
   Под гвоздикой дама разумеет себя. Танка содержит омонимы: нэ — «лежать», «спать», а также «корень» и, кроме того, «звук», «плач», токонацу — «гвоздика», часть этого слова токо – «ложе». «Корни увяли» означает что «клятва нарушена». Фусу – «лежать ничком» – энго к слову токо.
296
   Оки – Минамото Оки. Сведений о нем нет.
297
   Танка обыгрывает омонимы: уси – «печальный», «бык», т.е. две первые строки нужно понимать так: «Ах, бык, тот, что меня возил...» «Трава» появляется в танка по предметной связи с быком. Стихотворение содержится в Косэнвакасю, 16.
298
   Фуру – «идти» (о дожде) означает еще и «жить», «прожить» (о времени). Танка имеет второй смысл: «Хоть на небе ни облачка, [несмотря на дождливый сезон] в октябре, все же мои рукава влажны, но это от слез, которые я проливаю, ибо время проходит, [а ты все не навещаешь меня]».
299
   Возможно, что имеется в виду не Кимухира, а Татибана Кимухико, который имел пятый придворный ранг и служил в чине дайдзэн тайфу, т. е. возглавлял службу дворцовых трапез.
300
   Имеется в виду поверье, что после смерти женщину через «реку с тремя рукавами» (вакарэдзи-но футисэ), протекающую в царстве мертвых, должен перевести за руку тот мужчина, который был ее первым возлюбленным.
301
   Хёэ-но дзо – третий ранг приказа хёэ, что можно перевести примерно как «гвардия». Моротада – четвёртый сын тюнагона Фудзивара Канэскэ.
302
   Коти – «восточный ветер» включает в себя ко, парадигму глагола куру — «приходить», таким образам, означает еще, и «приходи». Считалось, что восточный ветер приносит дождь.
303
   Видимо, имеется в виду празднество в храме Камо-дзиндзя, проводившееся в 10-й день 11-й луны. Перед храмом в день праздника устраивались обрядовые танцы, исполнители которых назначались специально.
304
   Танка содержит омонимы: киру – «носить» и «приходить», нарэ — «привыкнуть носить» и часть слова нарисомэ – «быть в близких отношениях». Слово мэдзураси – «красивый», «замечательный» включает слово цураси – «жестокий». Таким образом, второй смысл танка: «Я привыкла видеть тебя, который так долго приходил ко мне, и как мне теперь горько!» Рукава одежд – образ встречающихся и разлучающихся влюбленных.
305
   Танка содержит омонимы: Идэ – название местности и форма глагола «быть», ори – «рвать», «ломать» и «находиться», «пребывать». Иной смысл четвертой строки стиха: «Грустно быть одному». Идэ – местность, славящаяся красотой цветов ямабукй. Танка помещена в Кокинрокутё, 6 (раздел «Ямабуки»).
306
   Сита-ни в танка означает «в глубине души» и «под небом», «в Поднебесной». Дама хочет сказать, что она думала, что лишь она одна плачет, но вот и осеннее небо проливает дожди.
307
   В другом списке во второй строке вместо наноми имеется более вероятный вариант нами-но (нами – «волна»). В танка обыгрываются омонимы: нами – «волна» и нами – «нет», нэ – «корни» и «голос», накару «течь» (здесь о корнях водорослей переведено «колебаться») и «плакать». Другой смысл этого иносказания: «Не встречаться нам с тобой, и в вечном смятении я лишь плачу в голос». Нами – «волна», ми – «вода», нагару – «течь» связаны по типу энго. Танка помещена в Синкокинсю, 15, с пометой: «Автор неизвестен».
308
   Седьмая ночь – праздник Танабата (отмечается в 7-й день 7-й луны), праздник встречи двух звезд Пастуха и Ткачихи (Вега и Алтаир). Согласно китайской легенде, полюбив друг друга, они предались праздности и были разведены Небесным владыкой по разные стороны Млечного Пути. С тех пор им дозволено встречаться лишь раз в году.
309
   Поэтесса хочет сказать, что она не одалживала своих рукавов тоскующим влюбленным, которые встречаются раз в году, лишь на одну ночь, но, как и Ткачиха, она проливает горькие слезы в разлуке с любимым. Рукава было принято подстилать в изголовье любимому человеку.
310
   Правый министр – Фудзивара Мороскэ (908—960). Известный поэт, искусный музыкант на со (цитра, предок современного кото). Существовал и сборник его стихов Кудзёудайдзинсю. В должности главы куродо пребывал в 931—935 гг. На посту правого министра – с 947 г. (1-й год Тэнрэки).
311
   Сёни – третий чин военно-торгового округа дасайфу в провинции Тикудзэн на Кюсю.
312
   Танка помещена в Сёкугосэнвакасю, 13, приписывается правому министру Кудзё.
313
   Иро – «цвет» означает еще «любовь», т. е. «любовь изменилась», «прошла», кото-но ха – не только «листья», но и «слова», т. е. «В словах твоих уж нет любви».
314
   Ёситанэ – Минамото Ёситанэ.
315
   Танка помещена также в Синтёкусэнвакасю, 14, в ней обыгрываются омонимы: мацумуси – вид цикады и мацу – «ждать». Второй смысл стиха: «В ожидании тебя я проливаю слезы, от которых увлажнился рукав, служащий мне изголовьем».
316
   Канъин-но оикими – дочь Минамото Мунэюки. Ее танка помещены в Госэнсю, Сюисю.
317
   Танка помещена в Сёкукокинсю, 12. Арисоуми – макура-котоба к слову хама. Видимо, стихотворение должно ассоциироваться с танка Кокинсю, 15, автор неизвестен:
 
Арисоуми-но
Хама-но масаго-то
Таномэси ва
Васуруру кото-но
Кадзу-ни дзо арикэри
 
 
Как на скалистом берегу
На взморье песчинки
[Не исчислить], так я доверялась.
Но это твоей забывчивости
Не измерить – так оказалось.
 
318
   В танка обыгрываются омонимы: яму – «болеть» и «рвать отношения», «прекратить встречи», отсюда – иной смысл: «Неужели из-за болезни я вас не увижу?» Помещено в Санэкисю.
319
   Сидэ-но яма – Гора смерти, по буддийским верованиям, крутая гора в стране мертвых.
320
   Это и последующее стихотворения помещены в сборнике Санэкисю.
321
   Танка помещена в Синкокинсю, 16, и в Кимутадасю, а также в Окагами, в биографии Накахира.
   Говоря о семенах, автор имеет в виду, что назначением брат обязан своему отцу Мотоцунэ.
322
   Сайгу – см. коммент. 103.
323
   Танка помещена в Госэнсю, 15.
324
   934—939 гг.
325
   Автор хочет сказать, что у этой пары родилось много детей и стали дети их укрытием.
326
   Танка приводится в Госэнсю, 15.
327
   Личность его неизвестна.
328
   В танка обыгрываются омонимы: ё – «ночь» и «коленце бамбука», т.е. «Если хоть одну ночь проведу без тебя, буду плакать на тысячу ладов». Тигуса («тысяча ладов») и хитоё («одна ночь»), а также фуэтакэ – «бамбуковая флейта» и ё – «коленце бамбука» образуют смысловые комплексы энго.
329
   В танка обыгрываются омонимы: котику – сорт бамбука и «приду». Фуки («раздувать», «дуть», «преувеличивать») – энго к слову фуэ – «флейта» (фуэ-во фуку – «играть на флейте»). Второй смысл танка: «Не раздуты ли ваши слова звуками флейты? Совсем не слышу я от вас, чтобы вы сказали мне „приду“».
330
   Речь, видимо, идет о храме Софукудзи, расположенном в Южном Сига уезда Сига провинции Сига. Здесь же в тексте имеется неясный знак, толкуемый комментаторами как иероглиф «храм».
331
   Танка Дзоки имеются в Госэнсю.
332
   Имеется в виду длинный жилой дом, выстроенный наподобие моста с гор в долину.
333
   Танка помещена в Госэнсю, 11, с пометой: «Автор неизвестен». В толковании смысла этой танка переводчик отдает предпочтение гипотезе Такэда Юкити и Мидзуио Комао.
334
   Танка помещена в Синдзокукокинсю, 11.
335
   Танка содержит троп: угоку – «двигаться» – энго к словам ха – «лист» и цую – «роса».
336
   см. 55.
337
   Куницунэ (828—908) одновременно занимал пост соти, главы дасайфу военно-торгового округа, и имел звание дайнагона.
338
   Танка обыгрывает омонимы: нэ в слове кимидзанэ – «моя жена» и нэ – «спать», «лежать вместе». Третья строка – энго к морфеме дзанэ, которая является смыслоподчеркивающим суффиксом. Глагол хахэру – «расти», «тянуться» (о траве) может означать также «ошибка судьбы», «перемена в будущем».
339
   Идзуми-но тайсё – Фудзивара Садакуни (867—906), дайнагон, правый тайсё. Тайсё – высший чин одного из шести дворцовых приказов – коноэфу, в чьи обязанности входило следить за охраной дворцовых помещений, распоряжаться дворцовыми церемониями и т.д. Сын Такафудзи, брат Садаката.
340
   Мибу-но Тадаминэ (868—965) – знаменитый поэт, один из составителей Кокинсю. Существуют антологии Тадаминэсю и Тадаминэдзютай.
341
   По китайской легенде, 7-го дня 7-го месяца по лунному календарю встречаются двое влюбленных – Пастух и Ткачиха (см. также коммент. 308). Множество сорок выстраивается в гигантский мост, чтобы помочь влюбленным перебраться через Небесную реку (Млечный Путь), разделяющую их. Касасаги-но хаси – «сорочий мост», второе контекстуальное значение – «лестница во дворце», так как дворец здесь сравнивается с небом. Тадаминэ хочет сказать, что не собирался ни в какое иное место, путь их лежал прямо к Токихира.
342
   Гетера, жившая на Северном Кюсю. Среди сочинений о ее временных пристанищах последующих лет наибольший интерес представляет Хигакиосю.
343
   См. коммент. 22.
344
   Мубатама («тутовые ягоды») – макура-котоба к слову куро – «черный». Сиракава («Белая река») – название белой от пены реки в провинции Кумамото. Относительно выражения мидзу ва куму существуют различные объяснения, смысл этого выражения неясен, вероятно, оно обозначает что-то вроде «постаревший облик». Какэкотоба к этому выражению – мидзу-о куму – «набирать, черпать воду».
   Танка помещена также в Госэнсю, 17, с некоторыми изменениями.
345
   Управа в военном округе на Кюсю.
346
   Танка содержит омоним: фуриидзуру – «громко плакать» (от фуриида-тэ наку) и «окрашивать» (ткани). Помещена в Хигакиосю.
347
   Танка содержит омонимы: соко – «здесь» и «дно». Помещена в Хигакиосю.
348
   Цуки – «луна» означает еще и «месяц» (в календарном смысле). Танка означает, таким образом, что возлюбленный нарушил обещание, не приехав в срок. Танка приводится в Сингосюисю, 13, авторство приписывается Гэму-но мёбу, а также в Хигакиосю.
349
   Дама хочет сказать, что и она не уверена в привязанности своего возлюбленного, потому и не спешит повиноваться его пожеланиям. Танка помещена также в Хигакиосю.
350
   Танка помещена в Кимутадасю.
351
   Танка содержит омонимы: иру – «заходить» (о луне) и «стрелять» (из лука, например), отсюда – иной смысл: «За горные гряды, он заходит». Юми харицуки – молодой месяц, по форме напоминающий натянутый лук. Танка помещена в Окагами фурумоногатари. О Мицунэ см. также коммент. 98.
352
   Это виртуозное стихотворение построено на омонимах: ката – «плечи» и «человек», орииру – «опускаться» и «ткать», кикицураси) – «приходить» и «надевать» (об одежде). Видимо, подаренная одежда была белого цвета. Второй смысл танка: «Из белого облака /На плечах моих/ Сотканное. /Видно, сам небесный ветер,/ Подув, облачил меня в это». Стихотворение также помещено в Окагами фурумоногатари.
353
   В Кимутадасю (Сёрёбухон), где также помещено это стихотворение, сообщается, что первые две строки написал император, а три последние – Кимутада и что это было их поэтическое состязание по слаганию танка. В книге Такахаси Сёдзи высказано предположение, что так же было и в первоначальном варианте Ямато-моногатари.
354
   Кура-но сукэ – должность приказа кураре, которому вверялась государственная печать, и т. д. Эту должность Канэскэ занимал с 903 по 907 г.
355
   Танка содержит омонимы: куюру – «гореть» и «раскаиваться», хитори – «одна, в одиночестве» и род очага, нэрарэдзарикэри – «не может угаснуть» (о курильнице) и «не могу уснуть». Отсюда – второй смысл: «Хоть я и раскаивалась, что завязала с тобой отношения, теперь, оставшись в одиночестве, я не в силах уснуть». Слово такимоно — «благовония» – дзё к слову куюру – «гореть».
356
   Дама хочет сказать, что полна чувств к Канэскэ, тем более что ее-то дни ничем не заняты.
357
   Танка содержит омонимы: кари – «охота» и «временно», сика – «олень» и топоним Сига. Таким образом, складывается второй смысл стиха: «Лишь на время /Приезжающего тебя ожидая, /Навзрыд/ Плачу на горах Сига,/ Что осенью особенно печально».
358
   Личность его неизвестна. Кусо – суффикс к детскому имени или прозвищу.
359
   Танка содержит омонимы: кохи – «карп» и «любовь», мигакурэ — «прятаться в воде» и «скрываться», «избегать» (кого-либо). Две первые строки – дзё к слову сирарэну («незнаемый»). Две последние строки означают «Любовь моя, о которой ты не ведаешь, так тяжела мне». Танка помещена в Синтёкусэнсю, 5, а также в Мотоёсимикогосю.
360
   В танка содержится намек на малый рост Коякуси-кусо, а также на то, что его чувство не продлится долго. Помещена в Синсэндзайсю, 11, где приписана Бива-садайдзину. Имеется также в Исэсю, где указывается тот же автор.
361
   См. коммент. 168.
362
   Танка содержит омонимы: аку – в слове Акутагава (название реки) и «пресыщаться». Нанива – название местности и «в имени», Цу-но куни (страна Цу) – дзё к слову Нанива. Смысл того, что хочет сказать поэтесса, составлен из топонимов, увязанных в единый сюжет: «наскучив всем, ты быстро пресыщаешься, и молва о тебе не расходится с твоим именем (т. е. характером)». Акутагава – река в провинции Осака уезда Мисима. Танка помещена в Сюисю, 15, и в Мотоёсимикогосю.
363
   Танка содержит омонимы: мацу – «сосна» и «ждать», фуру – «идти» (о снеге) и «проходить» (о времени). Хи – в слове омохи – «любовь» и хи – «солнце». Иной смысл второй и третьей строк стиха: «Подобно снегу, падающему на иглы сосны». Танка помещена в Мотоёсимикогосю, а также в Госэнсю, 12, с небольшими изменениями. Кроме того, в Кокиирокутё, 1, в разделе «Снег».
364
   Минамото Нобору (848—918) имел третий придворный ранг.
365
   Дама специально трактовала вопрос хёбугё-но мия – торитатэ я ситамахитэси («не убрали ли ложе») – не только в смысле «не унесли ли с прежнего места», но и «вычистили ли». На этом значении и построена ее танка. Кроме того, видимо, в те времена обычай смахивать пыль с ложа носил некое символическое значение, указывая на главенство в семье. Следы этой символики сохранились в сельских местностях и поныне. Танка помещена в Мотоёсимикогосю.
366
   Танка перекликается со стихотворением из Исэ-моногатари, 17. Помещена в Мотоёсимикогосю, так же как и последующая. Рукава китайских, т. е. нарядных, одежд больше обычных, кроме того, было принято на ложе любви обмениваться рукавами, подстилать их в изголовье друг другу. Автор хочет сказать: «Подожди, пока я приду провести с тобою ночь».
367
   В данной танка цуки дани мидзу ва означает: 1) «если бы даже луна не видела (наши встречи)» и 2) «если бы мы не виделись с тобой». Танка помещена в Хигакиосю с небольшими изменениями.
368
   Танка помещена в Хигакиосю (в книге Фусосюхон).
369
   Эта и последующая танка помещены в Хигакиосю.
370
   Эта танка с изменениями в последней строке помещена в Кокинсю, 18, где автором назван Тайра-но Садафуми, а также в Исэсю.
371
   Видимо, под осенью имеется в виду мачеха, под весною – покойная мать.
372
   Перед этим даном имеется помета, видимо принадлежащая переписчику: «Существует книга, где этого дана нет».
373
   Дзайдзи-но кими – Аривара Сигэхару, третий сын Аривара-но Нарихира (825—880), служившего в чине тюдзё, знаменитого поэта, одного из «Шести Бессмертных», героя Исэ-моногатари.
374
   Ямакагэ-тюнагон – Фудзивара Ямакагэ (824—888), сын Такафуса.
375
   Видимо, имеется в виду Фудзивара Цугикагэ.
376
   Танка помещена в Синтёкусэнсю, 14, с пометой: «Автор неизвестен», с некоторыми изменениями; танка сходного содержания есть в Исэ-моногатари, 21.
377
   Танка содержит омонимы: нами – «нет» и намида – «слезы», офуса – «радуга» и фуса – «много». Ватацуми созвучно слову накицумэ («плакать не переставая») и включает в себя слово цуми – «накапливать». Слова ватацуми, нами, наки (в слове накицумэ) представляют собой энго. Четвертая строка содержит топоним Офуса – название станции, где было сложено стихотворение.
378
   Четвертая строка стихотворения включает топоним Минова. Танка сходного содержания помещена в Сюисю и в Кокинсю, 4, с пометой: «Автор неизвестен», а также в Мунэюкисю.
379
   Во второй строке танка читается топоним Кахи. Танка в другой редакции помещена в Кокинсю, 16, где приписывается Аривара Сигэхару.
380
   Это место в списке неясно.
381
   Укарэмэ – девушки, увеселявшие высокопоставленных вельмож танцами и стихами, а затем становившиеся их партнерами на ночь.
382
   Видимо, имеется в виду дочь Тамабути, героиня 146-го дана.
383
   В этой танка поэтесса под птицами разумеет себя, под горами – императора. Ава – название местности и «вот оно», а также «туманно», «неясно», «слегка». Танка помещена в Окагами фурумоногатари.
384
   Танка помещена в Кокинсю, 8, под авторством Сиромэ, а также в Кокинрокутё, 4, и в Окагами фурумоногатари.
385
   Императорская резиденция в Осакском округе уезда Мисима.
386
   Наместник провинции Тамба, имевший четвертый придворный ранг, сын Оэ Отобито.
387
   Помимо того что название дворца «Кормление птиц» – торикахи (торикаи) в других значениях входит в текст стихотворения (аса ми дори кахи), в нем есть еще одна игра слов: касуми – «легкая дымка», но резиденция императора часто называлась метафорически «вместилище тумана» – касуми-ана. Танка приводится в Окагами фурумоногатари.
388
   Разновидности одежды хэйанских придворных.
389
   Нанъин-но ситиро-кими – видимо, Минамото Киёхира (877—945), сын принца Корэтада, совмещал несколько высших придворных должностей.
390
   Этот сюжет представлен в антологии Манъёсю, в песне о деве Унаи. В связи с этим в данном эпизоде слова онна и отоко переводятся не как «дама» и «кавалер», а как «девушка» и «юноша».
391
   Считалось, что труп чужеземца мог осквернить землю.
392
   Имеется в виду Ацуко, см. коммент. 255.
393
   Исэ-но го, см. коммент. 2.
394
   Танка обыгрывает омонимы: кахи – «толк» и «раковина». Кахи – «раковина» и кара – «скорлупа», «тело», «оболочка» связаны по типу энго. Стихотворение, по-видимому, основано на танка из Кокинсю, 11.
395
   Принцесса Хирако (890—910).
396
   Дочь Фудзивара Такацунэ (?—893), ее танка встречаются в Кокинсю.
397
   Танка обыгрывает омонимы: цука-но ма – «недолго», «кратко» и цука – «могила». Видимо, танка написана от имени мужчины.
398
   Харусуми Аманэико – дочь Ёсинава, фрейлина. Ее танка есть в Кокинсю и Госэнсю. Бэто – глава придворной службы по портновским делам.
399
   Танка обыгрывает омонимы: афу го – «срок встречи» и «коромысло», катами – «вместе», «взаимно» и «бамбуковая корзина», а также ката – «плечо», род бамбука – наётакэ – в значении наёнаёситатакэ – «бамбук, клонящийся от ветерка» – дзё к слову тативадзурафу – «с трудом стоять». Наётакэ также является энго к слову катами. Из омонимов складывается второй смысл: «Трудно ради меня, с которой невозможны встречи, стоять у ворот и мучиться».
400
   Танка обыгрывает омонимы: ми-во нагу – «броситься в воду» и «умереть», укими – «бренное тело» и «всплывающее, плывущее на поверхности воды тело».
401
   Э – «поток» означает еще и «связь».
402
   В слово минасоко – «речное дно» входит и слово ми – «тело».
403
   Танка обыгрывает омонимы: э – «поток» и «связь», суму – «быть чистым» и «жить в супружестве», мигива – «кромка воды» включает слово ми – «тело».
404
   Танка помещена в Сюисю, 9, Кокинрокутё, 3; в Кондзяку-моногатари, 30, третья строка: омофу ни ва. Асикарикакэкотоба, имеющее омофоны со значениями «плохо», «тяжело» и «резать тростник». Отсюда – иной смысл второй строки: «Я теперь стал резать тростник».
405
   По содержанию эта песня не соответствует смыслу рассказа. Видимо, в первоначальном тексте Ямато-моногатари ее не было и это позднейшая вставка. Однако она приводится в Сюисю, 9, и в Кондзяку-моногатари, 30 (в разделе 5). При этом порядок следования стихотворений обратный: сначала танка жены, потом – мужа. Ввиду употребления тех же омонимов, что и в предыдущем стихотворении, первая строка имеет еще смысл: «Не буду резать тростник».
406
   Две первые строки представляют собой дзё к слову Тацутаяма – «гора Тацута». Сиранами («белые волны»), тацу («вставать»), кою («переходить») – энго, «связанные ассоциациями слова». Есть также толкование, что сиранами — жаргонное обозначение воров, т. е. дама желает возлюбленному избежать встречи с разбойниками.
407
   Это повествование в ином виде встречается в Кокинсю, 18, и Исэ-моногатари, 23.
408
   Относительно того, какой император имеется в виду, существуют различные версии, но точно установить не удается.
409
   Поэт конца VII в., один из прославленных авторов Манъёсю.
410
   Танка помещена в Сюисю, 20, и в Какиномотосю, а также в Ситидайдзи дзюнрэйсики, датируемом началом XII в., в разделе «Пруд Сарусава», где авторство приписывается императору Хэйдзэй.
411
   Танка помещена в Кокинрокутё, 3 (раздел «Пруд»), в Манъёсю (раздел «О разном»), а также в собрании Фумокусё, 3, с указанием: «Автор неизвестен».
412
   Помимо Кокинсю, 5, танка под авторством Хитомаро встречается в Сюисю, 4, Какиномотосю, Кокинрокутё, 6, в разделе «Алые листья клена», а также в Манъёсю, 10, в разделе «Песни о разном».
413
   Танка имеется в Кокинсю, 5, с Пометой: «Автор неизвестен», а также в Какиномотосю, Синсэнвакасю, 1. В Кокинрокутё, 5, в разделе «Парча», танка помещена с небольшими отличиями.
414
   В антологии Кокинрокутё, 5, приводится танка:
 
Кокоро ни ва
Сита юку мидзу-но
Вакикаэри
Ивадэ омофу дзо
Ифу ни масарэру
 
 
В моем сердце
Бегущие бурные потоки
Пенятся,
В молчании я размышляю,
Но не в силах говорить.
 
   Танка обыгрывает омонимы: Ивадэ – кличка сокола, данная, видимо, по названию уезда, означает еще «в молчании», «не говоря», т. е. «Я думаю об Ивадэ».
415
   Имеется в виду император Хэйдзэй (774—824), находился на престоле с 806 по 809 г.
416
   Император Сага (786—842) – младший брат императора Хэйдзэй, славился знанием китайской поэзии и был искусен в каллиграфии.
417
   Фудзибакама – цветок лилового цвета из семейства хризантем, одна из семи осенних трав, отводящих беду. Лиловый цвет в то время считался самым благородным. Танка помещена в Сёкугосюисю, 4, и Кокинрокутё, 6, а также в Руйдзюкокуси, 3.
418
   Иро – «цвет» означает еще «любовь», т. е. «Любовь твоя глубока». Нихохи – «аромат», а также «блеск», «красота», т. е. «Так блестяще выражены [твои мысли в стихах]».
419
   «Священная птица», вернее, «птица под тканью» – метафорическое обозначение петуха, которого во время церемонии очищения накрывают бумазейной тканью – юфуцукэ. Это название по типу энго влечет за собой слово карагоромо – «китайская одежда», т.е. «нарядная одежда», последнее по ассоциации мотивирует появление слова Тацута (топоним), первая часть которого тацу имеет омофон со значением «кроить». Элемент ори в глаголе орихау («длиться», «тянуться») имеет омофон со значением «ткать», что также находится в смысловой связи с названными выше словами.
   Танка помещена в антологии Кокинсю, 18, и в своем первоначальном виде связи с девушкой не имеет. В антологии Энгансю ей предпослано краткое предисловие, в Кокинрокутё, 2 («Петух»), пятая строчка дана с незначительными изменениями.
420
   Три первые строки танка связаны с двумя последними по принципу дзё.
421
   В обязанность удонэри вменялось охранять особу государя во время императорских выездов, находиться в свите императора.
422
   Первые три строки танка представляют собой дзё к слову асаку («мелко»). Стихотворение в другом контексте встречается в Манъёсю, 16, в Кокинсю, в Коматисю, Кокинрокутё, 2. В Кондзяку-моногатари, 8, «Рассказ о том, как дочь дайнагона была похищена удонэри», воспроизводится то же повествование, что в Ямато-моногатари.
423
   Танка помещена в Кокинсю, 17 (автор неизвестен), Кокинрокутё, 1 (раздел «О разном, луна»), Синсэнвакасю, 4, и в других антологиях.
424
   Этот эпизод полностью приводится в Кондзяку-моногатари, 30 («Рассказ о горе, где бросили тетушку в Синано», 9).
425
   Нынешняя префектура Тотиги.
426
   Макадзи – имя слуги включает в себя слово кадзи – «весло». Слово фунэ – «корабль» намекает на мабунэ – «кормушка для лошади», т. е. «И кормушку увезли, и Макадзи не видно». Кадзи – «весло» – энго к фунэ – «корабль».
427
   Этот сюжет использован в Кондзяку-моногатари, 30 («О том, как некто, живший в провинции Симоцукэ, оставил жену, а потом вернулся к ней», 10).
428
   Сика – «так» значит еще «олень». Танка помещена в Синкокинсю, 15, Кондзяку-моногатари, 30 («Рассказ о том, как сложила танка жена одного человека, жившего в стране Тамба», 12).
429
   Относительно ее подлинного имени есть разные гипотезы, но точно неизвестно, кто имеется в виду.
430
   Минамото Ёсиари (845—897) – старший сын императора Монтоку.
431
   Ая – «рисунок», «узор» подразумевает еще значение «не различить» (аямэ-о вакану). Иро – «цвет» и «любовь», т.е. «не вижу твоей любви». Танка помещена также в Сёкугосюисю, 14.
432
   См. коммент. 373.
433
   Танка содержит омонимы: аки — «осень» и «пресыщаться». Стихотворение помещено в Нарихирасю, а также в Госэнсю, 5, с пометой: «Автор неизвестен».
434
   Танка содержит омонимы: аки – «осень» и «пресыщаться», карэдзи – «не увядать» и «не расставаться». В некоторых сборниках авторство приписывается Нарихира, в других – считается ответной танка дамы.
435
   Онуса – жертвоприношения богам в виде ветки священного дерева сакаки с привязанной к ней коноплей, их несет одновременно большое число людей. После жертвоприношения онуса пускают плыть по реке. Ерусэ (поток, в который пускают онуса) имеет также значение «супруги». Таким образом, складывается иной смысл танка: «Если стало грустно человеку, который привык ко многим женщинам, то это потому, что нет у него супруги».
436
   Тюдзё хочет сказать, что и дама его легкомысленна, потому ей должны быть понятны затруднения ветреника.
437
   Фудзивара Такако (842—910) – супруга императора Сэйва. Кисай-но мия – титул супруги экс-императора, принявшей постриг.
438
   Танка обыгрывает омонимы: хидзики – название водорослей и «подстилка». Приводится в Исэ-моногатари, 3.
439
   Танка приводится в Кокинсю, 17, Исэ-монвгатари, 76, Нарихирасю, Кокинрокутё, 2 (раздел «Горы»), а также в Окагами.
440
   Танка помещена в Исэ-моногатари, 100, а также в Нарихирасю и Сёкукокинсю, 14.
441
   «Тайная трава» – трава «тайная любовь».
442
   Танка помещена в Кокинсю, 5, и Исэ-моногатари, 51, а также в Кокинрокутё, 6 (раздел «хризантемы»). Аки – «осень» означает еще «пресыщение». Отсюда – второй смысл: «Пока не пришло пресыщение, не будем расставаться. Пусть пройдет радость любви, корни ее не засохнут (т. е. останется надежда на будущее)».
443
   Этот дан почти полностью совпадает с Исэ-моногатари, 52. Танка помещена также в Нарихирасю. В то время было принято, посылая подарок, рассказывать о трудностях, связанных с его добыванием, чем выражалась особая любовь и внимание к адресату.
444
   Имеется в виду император Сэйва (см. 107).
445
   Личность не установлена. Садайбэн – дайбэн левого приказа – придворный чин, находящийся в подчинении у министра.
446
   Танка помещена в Нарихирасю.
447
   Танка помещена в Исэ-моногатари, 125, Кокинсю, 16, и в Нарихирасю.
448
   Эта и последующая танка помещены в Кокинсю, 11, Исэ-моногатари, 99, Нарихирасю.
449
   В танка с помощью игры омонимами включены названия этих трех птиц: кидзи – «не надену» и «фазан», каригоромо – «охотничья одежда», кари – «охота» и «гусь», ка мо – «даже запах» и «утка».
450
   Император Ниммё (810—850).
451
   Ёсиминэ Мунэсада (815—890), с 846 г. получил чин сёсё левого приказа, в 849 г. – чин главы куродо. Постригся после смерти императора. Один из «Шести Бессмертных». Известный мастер поэзии хайкай, вошел в историю поэзии под монашеским именем Хэндзё.
452
   Около 3 часов утра.
453
   Усимицу – «печально видеть» означает еще «третий час Быка».
454
   Нэ — «сон» означает еще и «час Мыши» (с одиннадцати вечера до часу ночи), т.е. Есиминэ предполагал, что еще рано, а оказалось, что «час Мыши» уже прошел.
455
   Имеются в виду боги синтоистского пантеона.
456
   Танка помещена в Кокинсю, 16, а также в Хэндзёсю.
457
   Фудзивара Масако (809—871) – вдова императора Ниммё.
458
   Последняя строка танка не поддается толкованию, поэтому комментаторы придерживаются другого списка, где эта строка дана в виде окурасан я ва. Танка приводится в Хэндзёсю.
459
   Прославленная поэтесса второй половины IX в. Одна из «Шести Бессмертных». Существует домашний сборник Коматисю. Подлинная ее биография неизвестна, но легенд о ней ходило великое множество.
460
   Слово кокэ помимо значения «монашеский» в сочетании «монашеская одежда» означает еще «мох». Танка приводится в Госэнсю, 17, Хэндёсю, Коматисю, Кокинрокутё, 4 (раздел «Путешествия»).
461
   Касанэ – «одежда» имеет омонимом часть слова касанэба – «если не одолжить». Танка приводится в Госэнсю, 17, Коматисю, Хэндзёсю.
462
   Сёгэн – чин ниже сёсё, относящийся к приказу коноэфу.
463
   Танка приводится в Госэнсю, 3, и Хэндзёсю.
464
   Минэ – «горный пик» имеет еще значение «не видя [тебя]», окурэнуру — «в унынии влачить дни» и «идти сопровождать».
465
   В некоторых списках этот дан приводится после 173-го.
466
   Намеренный обрыв текста (см. предисловие).
467
   Фудзивара Корэхира (876—938).
468
   См. коммент. 64.
469
   См. коммент. 149.
470
   Корэхира намекает даме, что нет у него опоры в жизни. В тексте, предшествующем танка, есть слово ямахимо – «и болезнь», имеющее омофон хило – «тесемки». Химо в качестве энго, по мнению комментаторов, мотивирует появление слов ито («нить» и «очень») и ёру («скручивать нить» и «отклоняться в сторону») (катаёру).
471
   Имеется в виду Фудзивара Санэёри (см. коммент. 249).
472
   Танка обыгрывает омонимы: куюру – «дымить», «куриться» и «раскаиваться», «сожалеть», отсюда – иной смысл последней строки: «Полна я раскаяния». Танка помещена в Сёкугосэнсю, 13.
473
   Автор хочет сказать, что он-то в самом деле любит, а сердце его дамы жестоко. Помимо куюру в танка имеются омонимы: омохи – «любовь» ихи – «огонь».
   Таким образом, второй смысл стиха: «Как на вершине Фудзи не прекращается огонь, не прекращается моя любовь, и раскаиваться – значит жестокое иметь сердце». Помещена в Сёкугосэнсю, 13.
474
   В этом месте в списках значительные разночтения, соответственно расходятся и возможные толкования.
475
   Минамото Мороакира (905—955), внук императора Уда. В чине дзидзю был с 925 по 929 г. Дзидзю – чин, имевший отношение к управе накацукаса. Обычно с дзидзю совмещали несколько должностей.
476
   Обрыв текста в оригинале. Последующая прозаическая строка и стихи, видимо, внесены позднейшими переписчиками. Одни комментаторы приписывают последнюю танка этого дана левому министру, другие – фрейлине Ямато.
477
   Танка приводится в Госэнсю, 11.
478
   Отомо-но Куронуси – правнук императора Отомо (Кобун). Родом из Афуми (Оми), один из «Шести Бессмертных». Регистры храма Исияма позволяют датировать эти события 20-м днем 9-й луны 17-го года Энги (917 г.).
479
   Танка приводится в Синсэндзайсю, 16, с небольшими изменениями.
480
   Танка приводится в Кокинсю, 19.
481
   Угуису – «соловей» включает в себя слово уку – «печальный».
482
   Танка приводится в Кокинсю, 1, где приписана императору Нинна, и в Сёкугосюисю, 1.
483
   «Век» – здесь «эпоха правления императора», т. е. «Не желая видеть, как будет править другой государь...»
484
   Танка обыгрывает омонимы: фуруя – «старое жилище» и фуру – «идти» (о дожде), уцуфуси – «чернильный орешек» и «лежать вместе», аса – «конопля» и «утро», кэса – название монашеской накидки (санскр. касая), которая, надевалась в знак отрешения от мирских желаний, и «сегодняшнее утро». Таким образом, автор стихотворения напоминает даме о том утре, когда шел дождь и они были вместе. Сходное стихотворение приводится в Кокинсю, 19, с пометой: «Автор неизвестен», а также в Хэндзёсю, кроме того, в Кокинрокутё, 2 (раздел «Монашество» и «Истории жизни») помещена танка, во всем совпадающая с танка Кокинсю, за исключением последней строки.